– Что? – Вадим не сразу оторвался от телефона. – О чём ты, Лера?
Валерия стояла посреди комнаты с выпиской в руке. Бумага слегка дрожала — не от холода, а от того, что внутри уже несколько минут нарастало странное, холодное чувство, похожее на первые признаки землетрясения.
– Я заехала в банк после работы. Хотела положить премию. Открыла выписку… и увидела. Два миллиона минус. Почти. За последние четыре месяца переводы шли разными суммами, но в сумме — ровно один миллион девятьсот восемьдесят тысяч. На карту твоей мамы.
Вадим положил телефон экраном вниз. Очень аккуратно, словно это был хрупкий предмет.
– Лера, садись, пожалуйста. Давай без истерики.
– Я не истерю. Я спрашиваю. Куда делись наши деньги.
Он провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость. Хотя усталым он не выглядел. Скорее — напряжённым. Как человек, который давно ждал этого разговора и всё равно не успел придумать, как его провести.
– Это не «наши» в том смысле, в каком ты думаешь, – начал он осторожно. – Это были деньги, которые лежали на накопительном счёте. Мы же не трогали их два года. Я подумал…
– Ты подумал, – повторила она тихо, почти без интонации.
Вадим кивнул.
– Мама позвонила в марте. Сказала, что Женьке нужна помощь. Помнишь, сестра хотела квартиру в новом районе? Ей одобрили ипотеку, но не хватало на первоначальный взнос. Банк требовал тридцать процентов, а у неё было только двенадцать. Если не внести до конца апреля — одобрение сгорает.
Валерия почувствовала, как кровь медленно отливает от щёк.
– И ты… просто перевёл?
– Не просто. Я поговорил с мамой. Она обещала, что это временно. Что Женька продаст старую двушку в области, вернёт всё до копейки через полгода-год максимум. Я проверил объявление — действительно выставлена. Думал, что успеем…
– Полгода-год, – эхом отозвалась Валерия. – А сейчас уже январь следующего года. Прошло почти десять месяцев. Квартира продана?
Вадим отвёл взгляд.
– Пока нет. Рынок встал. Цены упали. Она снизила цену дважды, но покупателей нет.
Валерия аккуратно положила выписку на стол. Разгладила её ладонью, словно это могло что-то изменить.
– То есть ты брал наши общие деньги — те, что мы откладывали на ремонт и на машину для меня, – и отдавал их своей сестре. Без моего ведома. Без единого разговора. Просто… взял и перевёл.
– Лер, я не хотел тебя грузить. Ты тогда была на проекте, спала по четыре часа, нервничала из-за дедлайнов. Я подумал — решу вопрос сам, чтобы ты не отвлекалась. А потом… потом тянул, потому что не знал, как сказать.
Она посмотрела на него долго, внимательно. Искала в его лице хоть что-то, что могло бы объяснить, оправдать, смягчить. Но видела только неловкость. И лёгкую, почти незаметную обиду — словно это она сейчас ставила его в неудобное положение.
– А когда ты собирался сказать? – спросила она наконец. – Когда Женя въедет в новую квартиру и повесит на стену фотографию с новоселья? Или, когда мы сами соберёмся делать ремонт и выяснится, что денег нет даже на ламинат?
Вадим открыл рот, закрыл. Потом тихо произнёс:
– Я надеялся, что она продаст. И всё вернётся на место. И тогда можно будет рассказать… как историю с хорошим концом.
Валерия почувствовала, как в горле встал ком. Не слёзы — что-то более тяжёлое. Усталость, смешанная с обидой и странным, почти физическим ощущением предательства.
– Хороший конец, – повторила она. – Значит, пока я считала каждую копейку, чтобы закрыть ипотеку быстрее, пока отказывалась от отпуска, от новой куртки, от всего — твоя мама с сестрой решали, что мои ограничения менее важны, чем их планы. А ты… ты просто согласился.
– Это не так, Лер. Никто не считал твои жертвы менее важными.
– Но ты выбрал их нужды. Без меня.
Он молчал.
Валерия сняла пальто, повесила его на спинку стула. Движения были медленными, словно она боялась сделать что-то резкое и окончательно сломать хрупкое равновесие между ними.
– Сколько ещё Женя собирается тянуть с продажей? – спросила она наконец.
– Она говорит — до весны. Надеется, что рынок оживёт.
– А если не оживёт?
Вадим пожал плечами — маленький, беспомощный жест.
– Тогда будем думать дальше.
– Думать дальше, – Валерия кивнула, будто соглашаясь. – Хорошо. Тогда давай думать уже сейчас.
Она подошла к столу, взяла телефон и открыла банковское приложение. Прокрутила историю операций. Даты, суммы, получатель — всё на виду. Ничего не спрятано. И от этого почему-то ещё больнее.
– Завтра я еду к твоей маме, – сказала она спокойно. – Хочу услышать это от неё. И от Жени тоже.
Вадим мгновенно напрягся.
– Лера, не надо. Давай я сам поговорю. Они и так нервничают из-за этой квартиры…
– Нет, – перебила она. Голос оставался ровным, но в нём появилась стальная нотка, которой раньше почти не бывало. – Ты уже поговорил. Сам. Без меня. Теперь моя очередь.
Он хотел что-то возразить, но увидел её взгляд — и замолчал.
Валерия повернулась к окну. За стеклом уже стемнело. Фонари горели тускло, снег падал медленно, крупными хлопьями. Она смотрела на эту картину и думала, что ещё утром мир казался понятным и предсказуемым. А теперь — словно кто-то выдернул из-под ног одну из опор, и вся конструкция опасно накренилась.
– И ещё, Вадим, – сказала она, не оборачиваясь. – С этого момента ни одного рубля не уходит с наших счетов без моего ведома. Ни одного. Даже пятьсот рублей на кофе — только после разговора. Ты понял?
Он кивнул, хотя она этого не видела.
– Понял.
Валерия глубоко вдохнула. Воздух был холодным, сухим, пахло лимоном от моющего средства, которым она вчера протирала столешницу.
– Тогда на сегодня всё, – тихо сказала она. – Я спать. У меня завтра тяжёлый день.
Она прошла мимо него, не коснувшись, не взглянув. Дверь в спальню закрылась мягко, почти беззвучно.
Вадим остался стоять посреди кухни. Телефон лежал на столе экраном вниз — как бомба с тикающим таймером. Он смотрел на него долго, потом медленно протянул руку и выключил звук.
Но тишина в квартире от этого легче не стала.
А на следующее утро, когда Валерия уже собиралась выходить, раздался звонок в дверь. Рано. Слишком рано для курьера или соседей.
Она открыла — и увидела на пороге свекровь. В тёплом платке, с сумкой через плечо и виноватым, но решительным выражением лица.
– Лерочка… – начала Галина Николаевна. – Можно войти? Нам нужно поговорить. Срочно.
Валерия посторонилась, пропуская её в прихожую.
И в этот момент она поняла: разговор, которого она ждала сегодня, начнётся гораздо раньше. И будет гораздо тяжелее, чем она себе представляла.
Галина Николаевна прошла в кухню, не раздеваясь до конца — только расстегнула пальто и стянула платок. Села на край стула, сложив руки на коленях, как на приёме у директора. Валерия осталась стоять у мойки, опираясь на столешницу обеими ладонями. Ей казалось, что если отпустить опору, то просто упадёт.
– Лерочка, я всё знаю, – начала свекровь тихо, но без дрожи в голосе. – Вадим позвонил мне вчера ночью. Сказал, что ты узнала. Я полночи не спала, думала, как лучше прийти и объяснить.
– Объяснить? – Валерия чуть наклонила голову. – Хорошо. Объясняйте.
Галина Николаевна посмотрела ей прямо в глаза. В этом взгляде не было ни вызова, ни привычной снисходительности, которую Валерия так хорошо помнила по прошлым семейным ужинам. Только усталость. И что-то ещё — похожее на стыд.
– Когда Женя пришла в апреле и сказала, что одобрение на ипотеку вот-вот сгорит… я растерялась. У неё трое детей, бывший алименты платит через раз, работы нормальной нет уже второй год. А квартира — это шанс. Не просто переехать, а вырваться из съёмной однушки в панельке, где зимой +14, а летом плесень по стенам. Я посмотрела на неё и поняла: если сейчас не помочь — она сломается. Совсем.
Валерия молчала. Ждала продолжения.
– Я позвонила Вадиму. Не просила — просто рассказала. А он… он сам предложил. Сказал: «Мам, давай я посмотрю, что можно сделать». На следующий день перевёл первую часть. Потом ещё. Я каждый раз говорила: «Сынок, подожди, скажи Лере». А он отвечал: «Мама, потом. Когда всё утрясётся». Я верила. Думала — он знает, как лучше.
– А вы сами не могли сказать мне? – спросила Валерия. Голос звучал ровно, почти без эмоций. – Мы же не чужие. Я бы поняла. Может, не сразу, но поняла бы.
Галина Николаевна опустила взгляд на свои руки. Пальцы нервно теребили край платка.
– Боялась. Боялась, что ты откажешь. Что скажешь: «Это ваши проблемы». И тогда… тогда Женя осталась бы ни с чем. А я бы всю жизнь винила себя, что не смогла помочь дочери. И вас обоих винила бы тоже. Знаю, это неправильно. Знаю сейчас. Но тогда… тогда я просто не видела другого выхода.
Валерия медленно выдохнула.
– И сколько вы планировали тянуть? Пока мы копили бы заново? Пока я снова отказывалась от всего, чтобы закрыть ипотеку раньше? Вы хоть раз подумали, что эти деньги — не просто цифры на счёте? Это мои ночные смены, мои выходные за компьютером, мои нервы, когда проект висел на волоске.
Свекровь подняла глаза. В них стояли слёзы — не театральные, а настоящие, усталые.
– Думала. Каждый раз, когда Вадим переводил, я думала: «Господи, прости меня». Но останавливалась мысль: «А вдруг завтра Жене откажут? Вдруг она останется на улице с детьми?» Это как заколдованный круг. Чем больше я оправдывалась перед собой — тем глубже увязала.
Валерия подошла к столу, села напротив. Расстояние между ними было небольшим, но казалось огромным.
– Квартира продана? – спросила она прямо.
Галина Николаевна покачала головой.
– Нет. Покупатели приходили три раза. Дважды почти договорились, но в последний момент отказывались — то планировка не та, то соседи шумные. Женя уже снизила цену на семьсот тысяч. Но рынок… ты же сама знаешь, что сейчас с недвижимостью.
– Знаю, – кивнула Валерия. – Поэтому мы и копили. Чтобы не зависеть от рынка. Чтобы у нас был запас. На всякий случай.
Повисла тишина. Только часы на стене тикали — громко, настойчиво.
– Я верну, – вдруг сказала Галина Николаевна. – Не всё сразу, но верну. У меня есть сбережения — сто пятьдесят тысяч. Отложу пенсию, отдам Жене поменьше на жизнь… Буду отдавать по частям. Хоть по тридцать тысяч в месяц. Только не гоните нас с дочерью совсем.
Валерия посмотрела на неё долго.
– Никто вас не гонит. Но и дальше так жить нельзя. Деньги — это одно. А доверие… доверие уже сломано. И его не вернёшь никакими переводами.
Галина Николаевна кивнула. Слёзы наконец скатились по щекам, но она их не вытирала.
– Я понимаю. И Женя понимает. Она вчера плакала полночи. Говорит: «Мам, я не хотела влезать в вашу жизнь. Я думала — это временно». А теперь… теперь ей стыдно даже звонить Лере.
Валерия встала, подошла к чайнику, налила воды. Руки действовали автоматически.
– Пусть позвонит. Я хочу услышать это от неё. Не по чужим словам. Сама.
Свекровь достала телефон, набрала номер дочери. Поставила на громкую связь.
Женя ответила после третьего гудка. Голос был сиплым, словно после долгого плача.
– Мам?
– Жень, Лера здесь. Говори.
На том конце повисла пауза. Потом раздался всхлип.
– Лер… прости меня, пожалуйста. Я… я не думала, что всё так затянется. Я правда собиралась продать быстро. Думала — полгода, максимум. А теперь… теперь я сама не знаю, как выкручиваться. Но я верну. Клянусь. Хоть по чуть-чуть, хоть через суд… только не ненавидь меня.
Валерия закрыла глаза.
– Я не ненавижу. Мне просто больно. Очень больно. Потому что я считала вас семьёй. А семья… семья так не делает.
– Я знаю, – прошептала Женя. – Знаю. И мне нет оправдания.
Валерия помолчала.
– Приезжайте сегодня вечером. Обе. Будем говорить все вместе. Вадим, я, вы. Без недомолвок. Без «потом вернём». Решим, что делать дальше. Конкретно.
– Хорошо, – тихо сказала Женя. – Мы приедем.
Галина Николаевна убрала телефон, посмотрела на невестку.
– Спасибо, что не прогнала сразу.
Валерия не ответила. Только налила чай в две кружки. Одну поставила перед свекровью.
– Пейте. Остынет.
Они сидели молча минут десять. Потом Галина Николаевна поднялась.
– Я пойду. Соберу Женю. Вечером увидимся.
Когда дверь за ней закрылась, Валерия осталась одна. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Снег всё шёл и шёл — уже густой, почти не просвечивал фонари.
Она думала о том, что вечером придётся говорить самые тяжёлые слова. О том, что доверие не возвращается по расписанию. О том, что иногда приходится выбирать — между семьёй, которую выбрала сама, и семьёй, в которую попала по любви к мужу.
И впервые за последние сутки она почувствовала не только обиду. Но и страх.
Страх, что этот разговор может стать последним.
Когда Вадим вернулся с работы, она встретила его в коридоре. Без улыбки. Без обычного «как дела».
– Они придут в семь, – сказала она. – Все трое.
Он замер, снимая ботинки.
– Мама была здесь?
– Была. И Женя по телефону. Вечером будем решать.
Вадим кивнул. Медленно. Будто каждое движение давалось с трудом.
– Лер… я не знаю, что сказать.
– Тогда пока ничего не говори, – ответила она тихо. – Просто будь здесь. И слушай. По-настоящему слушай.
Он поднял на неё взгляд — и впервые за много лет в его глазах было не оправдание, не обида, а что-то новое. Похожее на понимание. И на боль.
– Я буду, – сказал он. – Обещаю.
Валерия кивнула.
Но внутри неё уже росло предчувствие: этот вечер изменит всё. И не факт, что в лучшую сторону.
А когда часы пробили семь и в дверь позвонили, она вдруг поняла, что сердце стучит так громко — будто хочет вырваться и убежать первым.
В семь часов вечера в квартире повисла та тишина, которая бывает перед грозой — густая, давящая, когда даже дышать не хочется громко.
Женя вошла первой. В старом пуховике, который она носила ещё с третьей беременностью, с красными от мороза щеками и глазами, опухшими от слёз. За ней — Галина Николаевна, уже без платка, в тёмном пальто, которое казалось слишком большим для её вдруг осунувшейся фигуры. Вадим стоял у окна, скрестив руки на груди, словно защищаясь от сквозняка, которого не было.
Валерия указала на диван:
– Садитесь.
Никто не стал спорить. Женя опустилась на самый край, Галина Николаевна рядом с ней, Вадим остался стоять. Валерия села напротив, в кресло, которое обычно занимала, когда смотрела сериалы. Только сейчас телевизор был выключен, и в комнате слышно было только тиканье часов да далёкий шум машин за окном.
– Я не буду долго ходить вокруг да около, – начала она спокойно. – Деньги пропали. Почти два миллиона. Это не мелочь, которую можно забыть или списать на недоразумение. Это то, что мы с Вадимом откладывали семь лет. По тысяче, по две, по пять — когда получалось. Это мои сверхурочные, его премии, наши отказы от отпусков, от новых вещей, от всего. И эти деньги ушли без моего ведома. На квартиру, которая до сих пор не продана.
Женя всхлипнула, но попыталась сдержаться. Галина Николаевна положила руку ей на колено — жест почти материнский, но в нём было больше вины, чем утешения.
– Я уже сказала Лере, – тихо произнесла свекровь. – Всё сказала. И про страх, и про то, как я уговаривала себя, что это временно. Но слова словами, а деньги — вот они, их нет.
Вадим наконец оторвался от окна.
– Лер, я виноват больше всех. Я знал, что должен был сказать сразу. Но каждый раз думал: «Ещё месяц — и Женя продаст. Ещё два — и вернём». А потом… потом уже стыдно стало признаваться, что обманывал.
– Не обманывал, – поправила Валерия. – Предал. Это разные вещи.
Он опустил голову. Молчал.
Женя подняла взгляд — глаза блестели.
– Лера… я не знаю, как теперь смотреть тебе в глаза. Я каждый день просыпалась с мыслью: «Сегодня позвоню, скажу». А потом смотрела на детей, на ипотеку, на эту чёртову двушку, которую никто не берёт… и откладывала. Трусиха. Самая обыкновенная трусиха.
Валерия смотрела на неё долго. Потом перевела взгляд на Галину Николаевну.
– А вы? Что вы теперь предлагаете? Конкретно.
Свекровь выпрямилась.
– Мы с Женей уже посчитали. У меня на книжке сто сорок восемь тысяч. Я отдам всё сразу. Женя продаст машину — это ещё триста пятьдесят. Остальное… будем отдавать по пятьдесят тысяч в месяц. С Жениной зарплаты и моей пенсии. Если рынок не оживёт к лету — Женя найдёт работу вахтой. Дети останутся со мной, а она поедет на Север. Деньги пойдут быстрее.
Женя кивнула, не поднимая глаз.
– Я согласна. На всё согласна.
Валерия молчала. Потом медленно покачала головой.
– Нет.
Все трое замерли.
– Нет, – повторила она. – Я не хочу ждать по пятьдесят тысяч в месяц до старости. Я не хочу каждый раз, когда вы будете присылать перевод, вспоминать, как вы решили за меня. Я не хочу жить с этим внутри.
Вадим шагнул вперёд.
– Лер… что ты имеешь в виду?
Она посмотрела на него — спокойно, без гнева, но и без тепла.
– Я имею в виду развод.
Слово упало в комнату, как камень в воду. Круги пошли по всем лицам.
Галина Николаевна прижала ладонь ко рту. Женя заплакала в голос — тихо, но безутешно. Вадим стоял, будто его ударили под дых.
– Лера… – начал он хрипло.
– Подожди, – остановила она. – Я всё продумала. Мы подаём на развод. Имущество делим по закону. Квартира наша совместная — значит, пополам. Деньги, которые вы взяли, я считаю неосновательным обогащением. Подам в суд на возврат. Не на вас лично, Жень, не на Галину Николаевну — на Вадима. Потому что переводы делал он.
Вадим побледнел.
– Ты… серьёзно?
– Серьёзнее не бывает.
Она встала. Подошла к столу, где лежала та самая выписка — уже помятая, но всё ещё читаемая.
– Я не хочу мести. Я хочу справедливости. Чтобы каждый заплатил свою цену. Ты — за то, что решил за нас двоих. Твоя мама и сестра — за то, что приняли, не спросив. А я… я заплатила уже достаточно. Семь лет экономии, доверия, любви. Хватит.
Галина Николаевна встала тоже. Голос дрожал:
– Лерочка… мы же семья.
– Были, – тихо ответила Валерия. – Пока семья не стала решать, чьи нужды важнее.
Женя поднялась, шатаясь.
– Я… я отдам всё. Всё, что у меня есть. Только не суд. Пожалуйста.
– Суд будет, – сказала Валерия. – Потому что без него вы снова начнёте тянуть. А я больше не верю обещаниям.
Она посмотрела на Вадима.
– Ты можешь остаться здесь до суда. Или уйти к маме. Как решишь. Но с этого дня мы живём отдельно. Даже в одной квартире.
Он кивнул — медленно, словно во сне.
– Я уйду.
Валерия не стала его останавливать.
Когда дверь за ними закрылась — все трое ушли молча, без лишних слов, – она осталась одна.
Села на диван. Посидела так минут десять. Потом встала, подошла к шкафу, достала старую коробку с документами. Вытащила свидетельство о браке. Положила перед собой. Долго смотрела.
А потом аккуратно разорвала пополам. Ещё раз. Ещё.
Не потому, что злилась. А потому, что поняла: некоторые вещи нельзя склеить обратно. Даже если очень хочется.
Через три месяца суд прошёл быстро. Деньги постановили вернуть — частично уже вернули, остальное взыскали с Вадима. Квартиру разделили: Валерия выкупила его долю на деньги, которые получила от продажи машины и небольшой суммы, скопленной заново. Теперь она жила одна. Не роскошно. Но спокойно.
Иногда по вечерам она включала свет на кухне и просто сидела с чашкой чая. Слушала тишину. И понимала, что эта тишина — не пустота. Это свобода.
А когда звонила мама и спрашивала: «Ну как ты там, доченька?», Валерия отвечала честно:
– Лучше, чем было. Намного лучше.
И это было правдой. Самой чистой, самой горькой и самой настоящей правдой за последние годы.
Рекомендуем: