– Мы же всё объяснили, – ответила мать, не поднимая глаз. – Ну что ты сразу в крик…
– Объяснили? – Катя даже засмеялась коротким, горьким смешком. – Вы объяснили, что трёхкомнатную квартиру в центре вы завещали Лёльке и Сашке поровну. А мне – ничего. При том что я полтора года буквально выхаживала вас после ваших операций. Это вы так объяснили?
Отец, сидевший в кресле у окна, наконец оторвался от газеты. Посмотрел на старшую дочь поверх очков – долго, внимательно, как будто видел её впервые.
– Мы решили, что младшим нужнее, – произнёс он негромко, но твёрдо. – У Лены двое маленьких, ипотека висит. У Саши вообще ничего нет, снимает комнату. А ты… у тебя всё сложилось. Работа хорошая, муж, своя квартира…
– Своя квартира, – повторила Катя медленно, словно пробуя слова на вкус. – А вы помните, как я эту «свою» квартиру покупала? Помните, сколько я вам тогда отдавала каждый месяц, пока вы жили на одну пенсию? Или это тоже не считается?
Мать наконец отложила вязание. Посмотрела на дочь с укором – привычным, многолетним, почти материнским взглядом.
– Катюш, не надо сейчас. Мы же не чужие. Если тебе что-то понадобится, мы всегда…
– Всегда что? – перебила Катя. Голос у неё дрогнул. – Всегда поможете? Как помогли Лёльке с первоначальным взносом? Как Саше оплачивали полгода аренду, пока он «искал себя»? А мне вы когда-нибудь помогали деньгами? Хотя бы раз?
Тишина повисла в комнате тяжёлая, вязкая.
Отец кашлянул.
– Ты всегда была самая самостоятельная, – сказал он, словно это всё объясняло. – Мы тобой гордились.
Катя стояла посреди гостиной, в которой провела детство, юность, половину взрослой жизни. Обои те же, что были при ней в девятом классе. Только потемнели слегка. Диван тот же. Ковёр тот же. Всё то же – только её в этом «всём» больше не оказалось.
Она медленно выдохнула.
– Знаете… я ведь не за квартиру с вами сейчас разговариваю. Я за другое. За то, что вы меня просто… вычеркнули. Как будто меня и не было в этой семье последние пятнадцать лет.
Мать хотела что-то сказать, но Катя подняла ладонь – тихо, без резкости.
– Не надо. Пожалуйста. Я услышала всё, что хотела услышать.
Она развернулась и пошла к выходу. Уже в прихожей, натягивая пальто, услышала тихий голос отца:
– Катя…
Она не обернулась.
Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.
На лестничной площадке пахло старой краской. Катя постояла несколько секунд, прислонившись лбом к холодной стене. Потом достала телефон.
Пальцы дрожали, когда она набирала номер.
– Алё, Тань… – голос сел. – Ты сейчас сильно занята?.. Нет, ничего страшного… Просто… мне сейчас очень надо с кем-то посидеть. Можно к тебе?.. Спасибо.
Она спускалась по лестнице медленно, держась за перила, как будто боялась упасть.
В метро было почти пусто. Четверг, чуть больше половины шестого. Люди ещё на работе, или уже едут с работы, но в другом направлении.
Катя сидела, глядя в чёрное окно, в котором отражалось её собственное лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами. Ей вдруг стало смешно. Нет, не смешно. Грустно-смешно. Как в плохой мелодраме.
Всю жизнь она старалась быть «удобной» дочерью.
Не плакала, когда родители ссорились. Убирала за младшими, когда мама лежала с температурой. Поступила в тот вуз, который был «поближе к дому». Работала с третьего курса, чтобы не просить денег. Когда отец попал в больницу с инфарктом – бросила всё и сидела с ним ночами. Когда у мамы обнаружили онкологию – снова бросила всё. Отпускала, меняла работу на менее оплачиваемую, только чтобы быть рядом. Переводила деньги, когда пенсии не хватало. Ремонтировала их квартиру за свой счёт. Выхаживала после операций. Стирала, готовила, покупала лекарства, договаривалась с врачами.
А потом – в один день – узнала, что в завещании её нет.
Не то чтобы она ждала именно эту квартиру. Она не ждала квартиры вообще. Она ждала хотя бы строчки. Хотя бы упоминания. Хотя бы «и моей старшей дочери Екатерине – в знак благодарности за заботу».
Но не было даже этого.
Были только две фамилии помладше.
Таня открыла дверь в мягком домашнем свитере и с бокалом белого в руке.
– Заходи, катастрофа ходячая, – сказала она вместо приветствия. – Я уже налила тебе.
Катя прошла в прихожую, стянула пальто.
– У меня такое чувство… – начала она и замолчала.
– Какое? – мягко спросила Таня.
– Как будто меня… предали. Не квартиру. Меня. Как личность. Как будто я была бесплатным приложением к их жизни. А потом срок годности закончился – и всё. В утиль.
Таня обняла её одной рукой, второй всё ещё держа бокал.
– Идём на кухню. Там тепло, и вино уже дышит.
Они сидели до полуночи.
Катя почти не плакала – только один раз, когда рассказывала про фразу отца «ты всегда была самая самостоятельная». От этих слов внутри что-то окончательно надломилось.
– Знаешь, – сказала Таня, когда бутылка уже почти опустела, – самое страшное не то, что тебя обделили. Самое страшное – когда тебя обделили и при этом сделали вид, что это нормально. Что ты должна это проглотить и дальше улыбаться.
Катя медленно кивнула.
– Я не знаю, что теперь делать. Даже говорить с ними не хочу. Но и молчать тоже не получается. Внутри всё горит.
– А ты не обязана сейчас решать, – тихо сказала Таня. – Можешь просто… переждать. Поболеть. Поранить себя этой болью. Она имеет право быть.
Катя посмотрела на подругу долгим взглядом.
– А если я не захочу потом их прощать?
Таня пожала плечами.
– Тогда и не простишь. Это твоё право. Не их.
Катя уехала от Тани около двух ночи. На такси. В голове шумело от вина и разговоров.
Она смотрела в окно на ночную Москву и думала:
«Интересно… а ведь я правда могу больше никогда не прийти в тот дом. Просто взять и перестать быть их дочерью. Технически это возможно. Юридически – уже произошло. Эмоционально…»
Она не договорила мысль даже в голове.
Потому что не знала ответа.
А утром пришло сообщение от младшей сестры Лены.
Очень короткое.
«Катя, нам надо поговорить. Срочно. Пожалуйста.»
Катя сидела в машине у подъезда Тани уже минут десять, глядя на телефон. Сообщение от Лены не исчезало с экрана, сколько ни моргай.
«Катя, нам надо поговорить. Срочно. Пожалуйста.»
Ни объяснений, ни смайликов, ни привычного «целую». Просто сухая просьба. От этого становилось ещё тревожнее.
Она наконец нажала на вызов.
Лена ответила почти сразу, словно ждала звонка, держа телефон в руках.
– Алло… Катя?
– Да, я, – голос у Кати вышел хриплым, ночным. – Что случилось?
В трубке помолчали. Потом Лена тихо, почти шёпотом:
– Мы с Сашей вчера были у родителей. После того, как ты ушла.
Катя сжала руль сильнее.
– И?
– И… мы поругались. Очень сильно.
Катя даже не удивилась. Удивительно было бы, если бы младшие промолчали.
– Они нам всё объясняли, – продолжила Лена. – Что ты самостоятельная, что у тебя всё есть, что нам нужнее… Но чем больше они говорили, тем хуже звучало. Саша в итоге не выдержал. Сказал, что это несправедливо. Что ты фактически содержала их последние годы, а теперь тебя просто… отодвинули.
Катя почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось. Не от обиды уже – от неожиданной, почти физической тоски.
– И что дальше? – спросила она глухо.
– Саша сказал, что, если они не перепишут завещание, он от своей доли отказывается. В мою пользу или в твою – ему всё равно. Лишь бы не так.
Катя закрыла глаза.
– Он серьёзно?
– Абсолютно. Я такого Сашу вообще никогда не видела. Он обычно мягкий, плывёт по течению… А тут встал, побелел весь и говорит: «Я не хочу жить в квартире, которую мне подарили за счёт сестры. Я лучше сниму угол, чем буду каждый день вспоминать, что Катю просто вычеркнули».
В трубке послышался тяжёлый вздох.
– Мама заплакала. Папа молчал. Потом сказал только одно: «Мы подумаем». И всё. Мы ушли.
Катя долго не отвечала. В голове шумело. Всё, что она вчера ночью переживала как окончательный разрыв, вдруг оказалось не таким уж окончательным.
– Лен… – начала она осторожно. – А ты сама как к этому относишься?
Сестра снова замолчала.
– Я… я сначала думала, что мне действительно нужнее. У меня дети, ипотека, муж вечно в разъездах… Но когда Саша начал говорить… я вдруг поняла, что каждый раз, когда я брала у родителей деньги, я как будто забирала их у тебя. Потому что ты же не просила. Ты просто давала. А я брала. И мне теперь стыдно.
Катя почувствовала, как глаза защипало.
– Не надо, Лен. Не надо сейчас этого.
– Надо, – упрямо сказала сестра. – Потому что если мы сейчас промолчим, то потом всю жизнь будем друг на друга косо смотреть. Особенно я. Я не хочу так.
Катя вытерла щёку тыльной стороной ладони.
– И что вы предлагаете?
– Мы хотим встретиться. Все вместе. Без крика, без обвинений. Просто поговорить. Ты, мы с Сашей, мама с папой. И решить, как быть дальше. Потому что… ну, потому что семья же.
Слово «семья» в этот момент прозвучало для Кати почти оскорбительно. Но в то же время – очень больно и очень правильно.
– Когда? – спросила она наконец.
– Завтра вечером? У родителей. В семь.
Катя посмотрела на часы в машине. До завтрашнего вечера оставалось чуть больше суток.
– Я подумаю, – сказала она. – Позвоню тебе сегодня днём.
– Хорошо, – тихо ответила Лена. – Катя… я правда очень хочу, чтобы мы всё это как-то… вылечили.
Катя не ответила. Просто нажала отбой.
Весь день она ходила как в тумане.
Работала, отвечала на письма, подписывала документы, улыбалась коллегам. Но внутри всё время крутилась одна и та же мысль: «А вдруг это ловушка? Вдруг они просто хотят, чтобы я снова стала удобной? Чтобы я сказала: «Да ничего страшного, я понимаю, живите спокойно»?»
В обед она вышла на улицу, купила кофе в бумажном стаканчике и долго стояла у окна, глядя на серый январский город.
Телефон завибрировал. Сообщение от Саши.
«Катюш, я серьёзно. Если они не передумают – я отказываюсь. Мне проще без этой квартиры, чем с чувством, что я её украл у тебя. Ты всегда была для меня как вторая мама. Я не хочу быть тебе должником. Прости, если поздно это понял».
Катя перечитала сообщение три раза. Потом убрала телефон в карман и пошла обратно в офис.
К вечеру она уже знала, что пойдёт.
Не потому, что простила. Не потому, что поверила. А потому что хотела увидеть их лица. Услышать, что они скажут. И понять – есть ли ещё хоть что-то, за что можно держаться.
На следующий день, в половине седьмого, она стояла перед знакомой дверью.
Сердце колотилось так сильно, что казалось – сейчас услышат все соседи.
Катя глубоко вдохнула.
Нажала звонок.
Дверь открыла мама.
Глаза красные, веки опухшие. Видно, что плакала недавно.
– Проходи, доченька, – сказала она тихо, почти шёпотом.
Катя прошла.
В гостиной уже сидели все.
Отец – в своём кресле, постаревший за эти сутки лет на десять. Лена – на диване, прижав к себе подушку, как щит. Саша – на стуле у окна, очень прямой, очень напряжённый.
Никто не улыбался. Никто не здоровался привычными фразами.
Просто смотрели на неё.
Катя сняла пальто, повесила на вешалку. Прошла к столу. Села на самый дальний стул.
Тишина стояла такая, что было слышно, как тикают настенные часы.
Первым заговорил отец. Голос хриплый, усталый.
– Мы всю ночь не спали. Думали.
Катя молчала.
– Мы понимаем, что сделали тебе больно. Очень больно. И что оправдания «ты самостоятельная» – это не оправдания. Это просто… трусость.
Он посмотрел на неё – впервые за много лет без привычной снисходительности.
– Мы хотим всё переделать. Поровну. На троих.
Катя почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
Не от радости. От странной, почти физической пустоты.
– А если я скажу, что мне уже не нужна эта квартира? – спросила она тихо.
Все замерли.
– То есть… – начала мама.
– То есть я не хочу, чтобы вы переписывали завещание из чувства вины. Или потому, что Саша пригрозил отказаться. Или потому, что Лена заплакала. Я хочу, чтобы вы сами, без давления, захотели меня в этой семье. Не как бесплатную сиделку. Не как запасной вариант. А просто как дочь.
Отец опустил голову.
Мама заплакала – тихо, без всхлипов.
Саша встал.
– Тогда давайте сделаем по-другому, – сказал он. – Не переписываем ничего. Пусть остаётся как есть. Но мы с Леной официально отпишем тебе свои доли. Добровольно. Через нотариуса. Чтобы у тебя было право решать – взять или нет.
Катя посмотрела на брата. Долго.
– Саша… ты понимаешь, что это твои деньги? Твоя будущая жизнь?
– Понимаю, – кивнул он. – Но я не хочу строить свою жизнь на твоей боли. Не хочу.
Лена встала рядом с ним.
– Я тоже. У меня есть муж, есть работа, есть родители, которые могут помочь с детьми. А у тебя… у тебя была только ты сама. И ты всё время делилась. Теперь наша очередь.
Катя почувствовала, как горло сжимается.
Она посмотрела на родителей.
Мама плакала уже открыто.
Отец смотрел в пол.
– Пап… – позвала Катя.
Он поднял глаза. В них стояли слёзы – впервые за всю её жизнь она видела отца плачущим.
– Прости нас, Катюша, – сказал он почти беззвучно. – Мы очень сильно ошиблись. И если ты нас больше не простишь… мы поймём. Но знай, что мы… что мы тебя любим. Всегда любили. Просто очень глупо показывали.
Катя молчала.
В комнате повисла такая тишина, что казалось – сейчас что-то лопнет.
А потом она медленно, очень медленно кивнула.
– Хорошо, – сказала она. – Давайте попробуем. Не сразу. Не быстро. Но попробуем.
И впервые за последние двое суток в этой квартире кто-то улыбнулся.
Очень робко. Очень неуверенно.
Но улыбнулся.
Прошёл месяц.
Катя сидела на кухне в своей квартире и смотрела, как за окном медленно падает февральский снег. Крупные хлопья ложились на подоконник, таяли, оставляя мокрые дорожки. Телефон лежал рядом, экран тёмный. Уже третий день никто не писал. Ни мама, ни Лена, ни Саша.
И это молчание было непривычно хорошим.
Не потому, что она их ненавидела. Не потому, что хотела наказать. Просто ей наконец-то стало спокойно внутри.
Она взяла чашку с остывшим чаем, сделала глоток. Вкус был горьковатый — она всегда забывала положить сахар. Улыбнулась уголком губ. Кажется, это была первая настоящая улыбка за последние недели.
В дверь позвонили.
Катя не вздрогнула. Просто поставила чашку и пошла открывать.
На пороге стоял Саша. В руках — большой бумажный пакет и виноватая улыбка.
– Можно? – спросил он тихо.
– Проходи, – ответила Катя, отступая в сторону.
Он разулся, аккуратно поставил ботинки на коврик. Прошёл на кухню, поставил пакет на стол.
– Пирожные из той кондитерской на Сретенке. С вишней. Ты же любила.
Катя посмотрела на пакет, потом на брата.
– Ты специально ездил через полгорода?
– Да, – кивнул Саша. – Хотелось… ну… чтобы было по-человечески.
Они сели за стол. Молча. Саша достал коробку, открыл. Аромат свежей выпечки мгновенно заполнил кухню.
– Я подписал отказ от доли, – сказал он, не глядя на сестру. – Уже заверил у нотариуса. Лена тоже. Документы у мамы с папой. Они… они пока не знают, что делать. Но мы сказали — решайте сами. Мы своё слово сказали.
Катя медленно выдохнула.
– Зачем ты это сделал, Саш?
Он наконец поднял глаза. В них не было ни вызова, ни гордости. Только усталость и что-то очень искреннее.
– Потому что я устал притворяться, что всё нормально. Я всю жизнь знал, что ты тянешь больше всех. Просто… привык. Принимал как данность. А потом вдруг понял — если я сейчас возьму эту квартиру и буду жить в ней спокойно, каждый день я буду вспоминать твой взгляд в тот вечер. И мне станет стыдно. А я не хочу стыдиться перед тобой.
Катя молчала долго. Потом протянула руку и взяла одно пирожное.
– А если бы я сказала — нет, мне не надо, живите как хотите?
– Тогда бы мы с Леной всё равно отказались, – пожал плечами Саша. – Но уже не в твою пользу. Просто… отказались бы. И всё.
Она посмотрела на него внимательно.
– Ты изменился.
– А ты нет? – тихо спросил он в ответ.
Катя подумала.
– Кажется, да. Раньше я бы точно начала всех уговаривать, мирить, брать вину на себя. А сейчас… сейчас мне просто… спокойно. Я поняла, что могу жить и без этой квартиры. И без чувства, что должна всем доказывать, какая я хорошая дочь.
Саша кивнул.
– Мама плачет почти каждый день. Папа молчит, но видно, что ему тяжело. Они спрашивают про тебя. Каждый день.
– Я знаю, – ответила Катя. – Лена писала.
– Придёшь к ним когда-нибудь? – спросил Саша очень осторожно.
Катя посмотрела в окно. Снег всё падал и падал.
– Приду, – сказала она наконец. – Но не скоро. И не потому что должна. А когда захочу. Когда пойму, что мне самой этого хочется. Без чувства долга. Без чувства вины.
Саша улыбнулся — впервые за весь разговор по-настоящему.
– Это честно.
Они ели пирожные молча. Потом Саша встал.
– Я пойду. Не буду тебя больше мучить.
Катя проводила его до двери.
Уже на пороге он обернулся.
– Катюш… я тебя очень люблю. И всегда любил. Просто… плохо умел показывать.
Она кивнула. Горло сжалось, но слёз не было.
– Я тоже тебя люблю, Саш.
Дверь закрылась.
Катя вернулась на кухню, убрала остатки пирожных в холодильник. Потом подошла к окну, открыла форточку. Холодный воздух ворвался в комнату, принёс запах снега и мокрого асфальта.
Она стояла так долго. Слушала, как город живёт своей жизнью за окном.
А потом взяла телефон и набрала номер.
– Алло, мам? – голос был спокойный. – Это я… Да, всё хорошо… Нет, не плачь… Я просто хотела сказать, что скоро приду. Не сегодня. И не завтра. Но приду… Да…, и я вас тоже люблю.
Она положила трубку.
Снег за окном стал гуще. Но в комнате почему-то стало теплее.
Катя улыбнулась — тихо, себе.
Впервые за много лет она почувствовала, что дом — это не обязательно место, где тебя ждут с упрёками или с чувством долга.
Дом — это место, где ты можешь вернуться, когда сама этого захочешь. И тебя примут. Не потому, что должны. А потому что хотят.
Рекомендуем: