Из серии «Светлые истории»
По всем медицинским протоколам и узи-скринингам ожидалась Есения. Именно это имя, мягкое, как осенняя листва, и одновременно звонкое, выбрала Агата. Они с Игнатом, казалось, скупили половину детского мира, превратив будущую детскую в филиал зефирного замка. Кроватка из выбеленного дуба, балдахин, похожий на облако, запутавшееся в гардине, и армия плюшевых зверей. Но главным среди них был назначен заяц.
Заяц был странный, крафтовый, из грубоватого льна, с длиннющими ушами и глазами-бусинами. Именно ему предстояло стать хранителем снов Есении. Игнат, будучи человеком, привыкшим работать с тонкими, почти невидимыми материями, отнёсся к выбору игрушки серьёзно. Он был реставратором старинных музыкальных автоматов — тех самых, где механические птички поют в золотых клетках, а крошечные балерины крутят фуэте под звон шестеренок. Агата же была шумовиком в кино. В её студии рождались звуки хруста снега из крахмала, шум прибоя из гороха и стук копыт из кокосовых орехов.
В тот вечер Агата сидела в гостиной, перебирая старые аудиокассеты. В комнату вошёл Игнат. Вид у него был озадаченный, в одной руке он держал пылесос, в другой — зайца за ухо.
— Тут такое дело, — он протянул игрушку жене. — У нашего стражника авария. Глаз исчез. Я всё прочесал, даже фильтр вскрыл — НЕТ его. Видимо, фабричный брак, отвалился где-то раньше. Безглазый телохранитель — это как-то... крипово.
Агата взяла зайца. На месте левого глаза торчали лишь сиротливые нитки.
— М-да, — она прищурилась, оценивая масштаб трагедии. — Не по фэншую. Тащи мою шкатулку из комода, будем проводить пластическую операцию.
Игнат принес коробку с мелочами. Агата порылась в ней, но подходящей черной бусины не нашлось. Тогда она осмотрела себя. На ней была любимая, уютная, вязаная кофта цвета топлёного молока. Пуговицы на ней были деревянные, с хитрым узором.
— Всё равно на животе уже не сходится, скоро треснет, — усмехнулась она, поглаживая внушительный живот. — Хоть польза будет. Жертвую на благо искусства.
Она ловко срезала пуговицу с середины планки и, вдев толстую нить в иголку, пришила её на место глаза. Пуговица была крупнее оставшейся бусины, да еще и с четырьмя дырочками, что придавало зайцу вид лихой и немного безумный. Словно он подмигивал всему миру, зная какой-то секрет.
— Вот теперь другое дело, — Агата рассмеялась, и звук её смеха был чистым, как колокольчик. — Назовём его Штопик. Потому что он теперь штопаный.
— Штопик так Штопик, — согласился Игнат, забирая зайца. — Ну что, приятель, заступай на дежурство.
*
Ночью Игнат проснулся от резкого толчка. Агата не кричала, она просто судорожно хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.
— Игнат... — прошептала она, и в этом шепоте был леденящий СТРАХ. — Началось. Что-то не так. Очень больно.
Игнат включил свет и похолодел. Простыня пропитывалась алым. ТЕМНОТА, казалось, сгустилась по углам комнаты, готовая поглотить их маленький мир.
Скорая примчалась, разрывая ночную тишину сиреной. Агату погрузили, Игнат бежал следом, сжимая в руке тревожную сумку, которую они собирали с такой любовью. Смешные носочки, памперсы, документы... Всё это теперь казалось ненужным реквизитом в плохом спектакле. Агата была бледнее мела, она пыталась улыбнуться, чтобы успокоить мужа, но губы её дрожали.
Дальше приёмного покоя Игната, разумеется, не пустили.
— Ждите, — бросила медсестра сухо.
Он остался один в коридоре. Шаги эхом отдавались от крашеных стен. Тридцать плиток до окна. Поворот. Тридцать плиток обратно. Игнат считал их, пытаясь заглушить грохот собственного сердца. Он привык чинить сложные механизмы, возвращать к жизни остановившееся время, но здесь он был бессилен. Механизм вселенной дал сбой, и отверткой это было не исправить.
Врачи не выходили долго. Слишком долго. Когда дверь наконец открылась, по опущенным глазам доктора Игнат всё понял ещё до того, как прозвучали слова.
— Мы сделали всё возможное. Кровотечение... Отслойка. Девочку спасти не удалось. С мамой всё будет в порядке, но...
Слова падали, как тяжелые камни в мутную воду. БУЛЬК. И тишина. Агате сказали позже. Сказали и то, что детей у неё, скорее всего, больше не будет. Приговор, написанный на бланке с печатью.
*
Жизнь после этого превратилась в черно-белое немое кино. Для Агаты, чья профессия была соткана из звуков, наступила оглушительная ТИШИНА. Она замкнулась. Могла часами сидеть на диване, глядя в одну точку, или бессмысленно листать книгу, не видя букв. Текст расплывался, превращаясь в серые пятна.
— Агат, поешь, — Игнат ставил перед ней тарелку.
Она кивала, но еда оставалась нетронутой.
Они избегали детской. Дверь туда была плотно закрыта, но Агата чувствовала присутствие этой комнаты, как фантомную боль.
— Я не могу, Игнат, — однажды прорвало её. Она захлопнула книгу так резко, что хлопнул воздух. — Я прохожу мимо и слышу. Мне кажется, там кто-то дышит. Я знаю, что это бред, шиза, но я прислушиваюсь! Я схожу с ума от этой тишины за дверью. Сделай что-нибудь. УБЕРИ это. Пожалуйста.
Глаза её были сухими и воспалёнными. ЗЛОСТЬ на несправедливость мира сжигала её изнутри.
Игнат выдохнул. Ему самому было невыносимо. Каждый раз, проходя мимо двери с нарисованным жирафом, он вспоминал свои мечты. Как он будет учить дочь отличать шестеренки, как она будет смеяться...
— Хорошо, — сказал он твердо. — Поезжай к маме на неделю. Я всё решу.
Агата уехала, похожая на тень самой себя. Игнат вошел в детскую. Воздух здесь был спёртым, пахло новой мебелью и текстилем. Штопик сидел в кроватке, глядя на него своим разноглазым, пуговичным взглядом.
— Ну, брат, прости, — прошептал Игнат. — Не сложилось.
Он разбирал мебель с остервенением, словно сражался с врагом. Кроватка, комод, горы одежды — всё было упаковано в плотные пакеты. Он не хотел продавать это. Деньги казались грязными. Он нашел в сети форум, где люди отдавали вещи даром. «Отдам всё. Срочно. Самовывоз». Но как назло, все, кто звонил, начинали торговаться или просили привезти на другой конец света. В итоге он договорился с какой-то девчонкой, совсем юной, беременной, у которой, судя по голосу, не было ни гроша.
Он отвёз ей мебель и основные вещи. Девчонка жила в обшарпанной хрущёвке, благодарила, плакала. Игнату было неловко. Он быстро ретировался.
Оставалась ещё пара сумок с мелочью и игрушками. Игнат вспомнил, что у торгового центра «Плаза» видел специальные боксы для благотворительности. «Доброе сердце» или что-то в этом духе.
На улице было сыро и промозгло, типичная осенняя хмарь. Женщина неопределенного возраста, закутанная в сто одежек, как капуста, шмыгнула в двери торгового центра. На голове у неё был грязный платок, глаза скрывали темные очки, абсолютно неуместные в пасмурную погоду. Она нервно озиралась, прижимая к себе клетчатую сумку челнока.
Она подошла к боксу. Оглянулась по сторонам — ни охраны, ни лишних глаз. Быстрым движением она вытащила из сумки сверток и опустила его в приемник бокса. Ручка лязгнула. Женщина перекрестилась мелким, суетливым крестом и растворилась в толпе.
Игнат припарковался чуть позже. Ему нужно было зайти в строительный. Он решил переклеить обои в той комнате. Сделать там мастерскую или кабинет — неважно, главное, убить память о детской. Купил краску, валики, нейтральные серые обои.
Вернувшись к машине, он открыл багажник. Из пакета, который он забыл отдать той девчонке, выглядывал Штопик.
— Вывалился, шпион, — грустно усмехнулся Игнат. — Не сидится тебе.
Он взял зайца в руки. Пуговица на морде блеснула в свете фонаря.
— Домой тебе нельзя, дружище. Там тебе не рады будут. Память — штука злая.
Он захлопнул багажник и пошел к тому же самому боксу. Открыл крышку, бросил пакеты с ползунками, а сверху посадил Штопика.
— Давай, удачи. Найди себе нового хозяина.
Заяц мягко шлёпнулся в недра металлического ящика.
*
В темноте ящика было тихо и пахло старой одеждой. И вдруг на пушистое пузо Штопика упало что-то живое и теплое. Маленькая ручка, инстинктивно сжавшись, ухватила зайца за ухо.
— Ты кто? — беззвучно спросила темнота.
— Я Штопик, — так же беззвучно, на уровне тепла и мягкости, отозвался заяц. — Я умею слушать.
Ребенок завозился. Ему было холодно и страшно, но мех зайца был теплым.
— Мне страшно, — подумала девочка. Она ещё не умела говорить, но мысли её были чистыми эмоциями.
— Не бойся, — мысленно ответил Штопик, прижимаясь своим льняным боком к её щеке. — Я буду охранять. У меня глаз — пуговица, я вижу в темноте.
— А как меня зовут? — спросил ребенок, успокаиваясь. Та женщина, что оставила её, называла её только «обузой» или никак.
— Давай ты будешь... Есения, — предложил Штопик. Он помнил, как Игнат и Агата шептались по вечерам, произнося это имя. — Красивое имя.
— Есения... — девочке понравилось. — А что нам делать?
— Ждать. Мы теперь команда.
Есения крепко обняла зайца, зарылась носом в его вышитый нос и уснула. Ей снились цветные сны, где не было холода.
*
Обнаружили их волонтеры, когда приехали выгружать бокс. Парень, открывший дверцу, отшатнулся и побелел.
— Жесть! Тут ребенок! — заорал он напарнику.
Скорая, полиция, мигалки. Девочку, которой было от роду месяцев пять-шесть, аккуратно достали. Она спала, намертво вцепившись в зайца с глазом-пуговицей. Оторвать её от игрушки не смогли — стоило попытаться забрать зайца, как малышка начинала кричать так, что у полицейских закладывало уши.
Женщину в платке искали, но камеры дали лишь размытый силуэт. Фантом. А вот мужчину, который положил зайца, нашли быстро. Но Игнат, бледный и трясущийся, объяснил ситуацию, показал чеки на обои, и его алиби подтвердилось камерами строительного магазина. Ребенок был не его. Это была, как сказали опера, «злая ирония судьбы». Вещи его, а ребенок — подкидыш.
Есению (имя ей дали другое сначала, казенное, но оно не прижилось) определили в дом малютки. С ней была только одна проблема — заяц. Штопика пришлось сто раз дезинфицировать, но Есения не расставалась с ним ни на минуту.
— Удивительный случай, — говорила заведующая Тамара Михайловна. — Психологическая привязка уровня «Бог». Она с этим зайцем разговаривает.
Когда девочка начала лопотать, первое слово было не «мама», а «Штоп». Все решили, что она просит что-то заштопать, но она тыкала в зайца. А потом она четко сказала: «Я — Есения». Воспитатели переглянулись и переписали табличку на кроватке. Спорить с этим ребенком было себе дороже. Характер у неё был железный.
*
Прошло пять лет.
— Есения, к тебе пришли! — Тамара Михайловна заглянула в игровую.
Есения сидела на ковре и строила башню из кубиков. Рядом, прислонившись к ножке стула, восседал Штопик. Вид у него был бывалый: лен потерся, второе ухо было пришито нитками другого цвета (работа самой Есении, весьма грубая), но пуговица сидела как влитая.
В комнату вошла пара. Приятные люди, пахнущие стиральным порошком и неуверенностью. Они улыбались слишком широко.
— Привет, солнышко, — сказала женщина, присаживаясь на корточки. — Какая ты красивая. А мы... мы хотим с тобой познакомиться. Тебе подарить машинку?
Есения смерила их взглядом, полным скепсиса. Взяла Штопика, приложила его плюшевую голову к своему уху, словно слушала секретное донесение.
— Не-а, — сказала она спокойно. — Вы не наши.
— В смысле? — растерялся мужчина.
— Штопик говорит, что вы фальшивите. Как расстроенное пианино, — выдала Есения фразу, которую явно где-то подцепила, возможно, из телевизора в холле. — Идите домой. Сорри.
Она отвернулась и продолжила стройку. Пара ушла в полном недоумении.
Тамара Михайловна лишь развела руками в коридоре:
— Я вас предупреждала. У неё фейс-контроль строже, чем в элитном клубе. Заяц решает. Это уже третья пара за месяц. Мы её к психологу водим, но тот говорит — ребенок гениален в своей интуиции. Если Штопик сказал «нет», значит, нет. Сама она зайца не бросает, спит с ним, ест с ним.
Есения, оставшись одна, подмигнула зайцу.
— Нормально мы их отшили, да, Штоп? Мутные они какие-то. Тётка злая, у неё улыбка как приклеенная. Нам такие не нужны. Мы своих ждём.
*
Жизнь Игната и Агаты медленно, со скрипом, но вошла в колею. Игнат с головой ушел в работу, восстанавливая уникальные автоматоны для музеев. Агата вернулась в студию. Пережив потерю, она стала слышать мир острее. Её звуки стали глубже, эмоциональнее. Шум дождя в её исполнении заставлял зрителей плакать.
Но по вечерам в их квартире висела всё та же звенящая пустота. Они любили друг друга, но между ними стоял призрак неслучившейся детской.
Пять лет. Срок.
— Агат, — начал Игнат однажды вечером, вращая в пальцах крошечную шестеренку. — Я тут по работе ездил в детский дом, чинил им старые часы в актовом зале.
Агата напряглась.
— И?
— Там атмосфера... не такая, как я думал. Нет, конечно, казенщина, но... Дети там живые. Не механизмы сломанные. — Он помолчал. — Может, мы попробуем? Я не давлю. Просто...
Агата посмотрела на него. В её глазах промелькнул СТРАХ, но потом сменился чем-то теплым.
— Знаешь, — тихо сказала она. — Я давно смотрю базу данных. Тайком от тебя. Там есть одна девочка. Ей пять. Глаза как два океана. И в анкете написано: «Характер нордический, общительная, но избирательная». Мне, почему-то, это понравилось.
Игнат отложил шестеренку.
— Как её зовут?
— Есения.
Игнат вздрогнул. Совпадение царапнуло сердце, но он промолчал. Мало ли Есений на свете.
— Поехали, — просто сказал он. — Завтра же.
*
Утром Агата собиралась долго. Она перебирала шкаф, отвергая деловые костюмы и модные платья. Ей хотелось чего-то мягкого, домашнего, чтобы не напугать ребенка официальным видом. Рука наткнулась на старую вязаную кофту цвета топленого молока. Ту самую. Она не надевала её пять лет.
Агата надела кофту. Она пахла лавандой и прошлым счастьем. Агата застегнула пуговицы. Одной, той самой, посередине, не хватало. Она тогда пришила какую-то временную, но та отвалилась и закатилась под плинтус, да так там и сгинула. Осталась только петелька и след от ниток.
— И ладно, — подумала Агата. — Так даже уютнее. Без пафоса.
В детском доме пахло манной кашей и хлоркой — запах, который не меняется десятилетиями. Тамара Михайловна встретила их настороженно.
— Предупреждаю сразу, ребята, — она листала их дело. — Девочка особенная. У неё есть... эмм... советник. Плюшевый. Если вы ему не понравитесь, пиши пропало. Она вас даже слушать не станет.
— Советник? — удивился Игнат. — Это что-то новенькое.
— Увидите. Ждите здесь.
Их привели в ту самую игровую. Комната была залита светом, пылинки танцевали в лучах, как маленькие балерины.
Дверь открылась, и вошла девочка. Светлые волосы, собранные в смешные хвостики, серьезный взгляд исподлобья. Она прижимала к груди что-то серое и потрепанное.
Агата перестала дышать. Сердце сделало кульбит и замерло, пропустив удар. СТОП.
— Привет, — голос Агаты дрогнул, дав петуха. — Я Агата. А это Игнат.
Есения встала посреди комнаты, крепко держа зайца. Она смотрела на них изучающе, сканируя своим детским рентгеном.
— Привет, — буркнула она.
Затем, по привычке, она поднесла зайца к уху. Игнат смотрел на игрушку, и его брови полезли на лоб. Этот лен. Эти длинные уши, одно из которых было пришито синей ниткой...
Есения вдруг замерла. Она медленно опустила зайца и сделала шаг вперед. Глаз-пуговица Штопика смотрел прямо на Агату. Девочка перевела взгляд с зайца на живот женщины. На ту самую кофту.
Туда, где не хватало пуговицы. ПУСТОТА на планке кофты зияла, как посадочное место для космического корабля.
Есения подошла вплотную. Она подняла зайца и приложила его пуговичный глаз к пустому месту на кофте Агаты.
Деревянная пуговица с четырьмя дырочками и хитрым узором идеально вписалась в размер петли. Древесина пуговицы и цвет пряжи кофты были одним целым. Пазл сошёлся. ЩЕЛК — сработал невидимый замок судьбы.
В комнате повисла тишина, но это была не та страшная тишина больницы. Это была тишина перед взрывом сверхновой.
Есения подняла глаза на Агату. В них плескалось такое узнавание и такой восторг, что Агата не выдержала и опустилась на колени.
— Штопик говорит... — прошептала Есения, и её голос задрожал. — Он говорит, что мы пришли. База.
— Что? — слезы покатились по щекам Агаты, смывая пять лет боли.
— Он говорит, что это ты мне его дала. Твоя пуговица, — Есения ткнула пальчиком в зайца, а потом в кофту. — Он вернулся домой. И меня привел.
Она бросила зайца на пол и, с разбегу, врезалась в Агату, обхватив её за шею маленькими, цепкими ручками.
— МАМА! — закричала она так звонко, что с потолка, кажется, посыпалась бы штукатурка, если бы ремонт не был свежим. — Мамочка! Ты где была?! Мы заждались вообще-то! Это зашквар так долго ходить!
Кофта Агаты тут же намокла от слез — своих и чужих. Игнат стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на валяющегося на ковре Штопика. Заяц лежал, раскинув лапы, и его единственный деревянный глаз весело блестел на солнце. Игнату показалось, что заяц ему подмигнул.
— Ну здравствуй, блудный сын, — хрипло сказал Игнат, поднимая игрушку. — Хорошая работа, Штопик. Отличная навигация.
Есения отлипла от Агаты, но только для того, чтобы схватить Игната за штанину.
— А ты папа, да? — деловито спросила она, шмыгая носом. — Штопик сказал, ты умеешь чинить всё на свете. У меня там у куклы нога отвалилась, приделаешь?
— Приделаю, — Игнат присел и обгреб их обеих своими огромными ручищами. — Всё приделаю. И ногу, и сердце, и душу. Всё починим.
Агата смеялась и плакала одновременно, целуя Есению в макушку, пахнущую детским шампунем и печеньем.
— Мы семья, — хотела сказать она, но вспомнила, что это банально. Поэтому сказала другое: — Поехали домой. У нас там, кажется, накопилось много звуков, которые нужно записать.
— И обои переклеить, — добавил Игнат. — А то серый цвет — это не для принцесс.
— Какой серый? — возмутилась Есения, вытирая нос рукавом Агатиной кофты. — Мне нужны желтые! Как солнце! И чтобы слоны были!
...Они вышли из детского дома втроем. Точнее, вчетвером. Штопик гордо восседал на руках у Есении, и его пуговица сияла, как орден за заслуги перед Вселенной. Он выполнил свою миссию. Петля времени замкнулась, связав разорванные нити в крепкий, неразрывный узел. ЖИЗНЬ продолжалась, и теперь она звучала как самая лучшая мелодия, которую когда-либо слышала Агата.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!