Прощание с иллюзиями
В бараке было темно, хоть глаз выколи. Но руки Элиаса видели в темноте лучше глаз. Он собирался на ощупь, каждое движение было отточено годами жизни в полумраке.
Старый рюкзак, сшитый из грубой парусины, лежал на койке.
В него отправились:
Фляга — он наполнил её водой из общего чана, рискуя быть пойманным.
Нож — кусок автомобильной рессоры, заточенный до бритвенной остроты, с рукоятью, обмотанной изолентой.
И Книга. Он завернул её в самую чистую тряпку, которая у него была. Это была не просто книга, это была его карта к рассудку.
Дверь барака скрипнула. Тихо, предательски.
Элиас замер. Его рука с ножом нырнула под ворох ветоши. Сердце пропустило удар. Если это стража Торна — драки не избежать.
Но шаги были легкими, шаркающими. Знакомыми.
На пороге его клетушки возник силуэт.
Калеб.
В слабом свете луны, пробивавшемся через щели в досках, лицо друга казалось маской скорби. Калеб не был зол, как толпа на площади. Он выглядел раздавленным. Его плечи опустились, руки безвольно висели вдоль тела.
Он вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь, отсекая звуки спящего барака.
— Ты правда это сделаешь, — это был не вопрос. Это была констатация факта, произнесенная с ужасом, с каким говорят о диагнозе рака.
— У меня нет выбора, Кал, — Элиас продолжил укладывать вещи, стараясь не смотреть другу в глаза. Он знал: стоит встретиться взглядом, и решимость может треснуть.
— Выбор есть всегда, — Калеб шагнул ближе. От него пахло потом и страхом. — Ты можешь остаться. Слушай, я... я говорил с Бромом. И с Магдой. Они остынут. Мы пойдем к Торну завтра утром. Вместе. Я буду говорить за тебя.
Калеб заговорил быстро, сбивчиво, хватаясь за эту идею как за соломинку:
— Я скажу, что у тебя была лихорадка. Что ты отравился испорченной водой и бредил. Торн поймет. Ему нужны рабочие руки. Он простит, Эли. Тебе просто дадут десяток ударов плетью у столба — для порядка, чтобы народ успокоился. И всё. Всё будет как раньше.
Элиас горько усмехнулся. Он затянул шнуровку на рюкзаке.
— «Как раньше»? Ты имеешь в виду — медленно умирать, глядя, как наши зубы выпадают от цинги? Ты хочешь, чтобы я извинился за правду, получил плетей и сказал «спасибо»?
— Мы живы! — горячо зашептал Калеб, хватая его за плечо. Его пальцы впились в мышцу больно, до синяков. — Мы дышим, Элиас! Мы разговариваем! А там... Эли, там смерть. Ты не просто уходишь. Ты бросаешь меня.
Голос Калеба дрогнул.
— Мы же братья. Не по крови, но по судьбе. Ты обещал, когда моя мать умерла, что мы будем держаться вместе до конца.
Это был удар ниже пояса. Манипуляция на чувстве вины — самое мощное оружие близких.
Элиас медленно, но твердо снял руку друга со своего плеча.
— Я не нарушаю обещания, Калеб. Я зову тебя с собой.
Он посмотрел другу прямо в глаза.
— Пойдем. Прямо сейчас. Пока стража спит. У нас два ножа. Мы пройдем. Представь... завтра мы можем завтракать яблоками. Настоящими.
Калеб отшатнулся, словно Элиас предложил ему прыгнуть в костер.
— Туда?! — выдохнул он. — Никогда. Я не сумасшедший. Там Пожиратели. Там ад.
— Ад здесь, Калеб! — Элиас повысил голос, но тут же осекся, вспомнив о соседях. — Ад — это есть плесень и благодарить за это садиста в мантии.
— Не смей так говорить о Торне! Он хранит нас!
Калеб встал в дверях, растопырив руки, преграждая путь. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. В его глазах боролись любовь и фанатизм.
— Я не могу позволить тебе уйти. Ради твоего же блага.
— Отойди, — голос Элиаса стал холодным. Металлическим.
— Нет. Ты болен. Ты не понимаешь, что творишь. Если я тебя выпущу, я буду соучастником твоего самоубийства.
Калеб набрал воздуха в грудь.
— Я позову стражу. Я закричу, Элиас. Я подниму весь барак. Они свяжут тебя, и ты будешь жить. Ты будешь меня ненавидеть, но ты будешь жив.
Элиас смотрел на человека, которого знал двадцать лет. Они вместе воровали лишние куски хлеба в детстве. Они грели друг друга спинами в самые холодные ночи.
И сейчас этот человек был готов предать его, искренне веря, что спасает.
Это была самая страшная ловушка Тихой Гавани: любовь здесь была тюремщиком. Забота выражалась в насилии.
— Ты не закричишь, — тихо сказал Элиас.
Он шагнул вплотную к другу. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Элиас видел, как дрожат губы Калеба.
— Помнишь, когда нам было по десять? Мы нашли щенка за складами. Хромого, с перебитой лапой.
Глаза Калеба забегали. Он не хотел это вспоминать.
— При чем тут...
— Торн увидел нас. Он сказал убить щенка. Сказал, что лишний рот — это угроза, что он принесет заразу. Ты хотел послушаться, Калеб. Ты плакал, сопли текли по твоему лицу, но ты взял камень. Потому что Торн сказал. Потому что так «правильно».
Элиас сделал паузу, давая воспоминанию всплыть во всей красе.
— А я выбил этот камень у тебя из рук. И я сказал тебе тогда: «К черту Торна». Мы спрятали щенка. Мы выкормили его тайком, отдавая свою еду. И он выжил.
Элиас наклонился к самому уху друга.
— Сейчас я — тот щенок, Калеб. И ты снова держишь камень. Только на этот раз камень — это твой страх. Ты хочешь убить мою мечту, потому что боишься пойти против правил.
Калеб задрожал всем телом. Камень из его невидимой руки выпал.
Слезы покатились по его грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Вся его напускная решимость рассыпалась. Перед Элиасом стоял не страж порядка, а маленький, испуганный мальчик.
— Я боюсь, Эли... — прошептал он. — Я так боюсь. Если ты уйдешь... я останусь один.
— Я тоже боюсь, — признался Элиас. — Но оставаться здесь мне страшнее.
Калеб медленно опустил руки. Он сполз по косяку двери, закрывая лицо ладонями. Он стал маленьким, сжавшимся комком горя.
Путь был свободен.
— Уходи, — прохрипел Калеб сквозь пальцы. — Уходи, пока я не передумал. Уходи, пока я не начал орать.
Элиас перешагнул через порог. Ему хотелось наклониться, обнять друга, сказать что-то утешающее. Но он знал: это только продлит агонию.
Нельзя спасти того, кто вцепился в тонущий корабль. Если ты попытаешься его вытащить силой, он утянет тебя на дно.
Калеб сделал свой выбор. Он выбрал безопасность клетки.
— Но знай, — голос Калеба догнал его уже в коридоре, глухой и злой. — Для меня ты умер сегодня. Я поставлю свечу за упокой твоей души завтра утром. Не возвращайся. Не приноси сюда свой призрак.
Элиас не обернулся.
— Прощай, брат, — бросил он в темноту.
Он вышел на ночную улицу.
Холодный, пронзительный ветер ударил в лицо, высушивая влагу на глазах. В поселении стояла мертвая тишина, только редкий кашель доносился из бараков.
Элиас поправил лямки рюкзака. Он чувствовал его вес — это был вес его жизни, которую он наконец-то взял в свои руки.
Теперь он был абсолютно, кристально одинок.
У него не было дома. Не было друга. Не было репутации.
И впервые за тридцать лет он почувствовал странную, пьянящую легкость. Никто больше не тянул его назад. Никто не шептал «не высовывайся».
Его одиночество было ценой за его свободу. И он был готов её заплатить.
Он повернулся лицом к Стене Тумана.
Она клубилась впереди, огромная, безмолвная, пожирающая свет звезд.
— Теперь только мы вдвоем, — прошептал он ей как старому врагу. — Посмотрим, кто кого.
И сделал первый шаг прочь от домов, в зону отчуждения.