Литургия Страха
Ночь в Тихой Гавани наступала не с заходом солнца, а с приходом холода. Солнце, едва пробивающееся сквозь вечную облачность, просто растворялось в сером мареве, и мир мгновенно терял краски. Тени удлинялись, превращаясь в черные пальцы, тянущиеся от скал к домам.
Как только сумерки сгустились, поселение пришло в движение. Это было похоже на миграцию муравьев. Люди выбирались из своих нор, кутаясь в тряпье, и молча стекались к центру площади.
Там, в выложенном камнями круге, уже занимался Великий Костер.
Дрова были валютой. Каждая ветка была на счету. Поэтому костер никогда не полыхал яростно. Он был маленьким, жадным, шипящим от сырости. Но люди тянулись к нему, как мотыльки, не столько за теплом, сколько за светом, который разгонял тьму — и то, что могло в ней прятаться.
Элиас занял место в задних рядах, прислонившись спиной к шершавой стене крайнего барака. Холод камня пробирал сквозь куртку, но это помогало оставаться бдительным. Он наблюдал.
В первом ряду, прямо у огня, сидели дети. Их лица, перепачканные сажей, в отблесках пламени казались масками. Глаза — огромные, черные дыры — не мигая смотрели на возвышение.
Там стоял Старейшина Торн.
Если днем Торн мог показаться просто сутулым стариком, то ночью, у огня, он преображался. Он надевал плащ, сшитый из плотной, темной ткани (откуда она взялась, никто не знал), который делал его фигуру монументальной. В руке он сжимал посох — кусок металлической арматуры, отполированный ладонями до блеска.
Торн молчал. Он выдерживал паузу. Тишина становилась вязкой, давящей. Люди переставали шевелиться, даже дыхание старались сдерживать.
Это была власть. Не власть силы, а власть ожидания.
— Тьма сгущается, дети мои, — наконец произнес Торн. Его голос был тихим, бархатным, обволакивающим. Он не кричал, заставляя сотню человек напрягать слух, чтобы поймать каждое слово. — И Мрак подходит к нашим дверям.
Он обвел толпу тяжелым взглядом.
— Кто из вас сегодня смотрел на Стену?
В толпе зашевелились. Люди опускали глаза.
— Я видел, — голос Торна стал жестче. — Я видел взгляды, полные греховного любопытства. Вы думаете, Стена спит? Вы думаете, она просто туман?
Он резко ударил посохом о землю. ДЗЫНЬ!
Звук металла о камень заставил детей вздрогнуть.
— Она голодна! — рявкнул Торн. — Она всегда голодна. И она помнит тех, кто проявил гордыню. Она помнит Ганса.
Элиас скрипнул зубами. Опять Ганс. Эта история была фундаментом их страха. Каждый раз Торн добавлял в неё новые детали, делая смерть несчастного пьяницы всё более эпичной и ужасной.
— Ганс был сильным мужчиной, — Торн снова понизил голос, переходя на гипнотический ритм рассказчика. — Сильнее многих из вас. Но его дух был слаб. Он решил, что знает больше, чем Отцы. Он сказал: «Я хочу видеть солнце». И он перешагнул Черту.
Торн сделал театральный жест рукой в сторону темноты за кругом света.
— Он сделал всего три шага. И Мрак принял его. Знаете как? Не с болью. О нет... С наслаждением.
Старейшина наклонился к детям, и его лицо, подсвеченное снизу огнем, стало похожим на череп.
— Мрак прошептал ему: «Здесь тепло, Ганс. Здесь еда. Здесь твоя мама». Это была ложь Пожирателей. Они дали ему иллюзию счастья, чтобы он опустил руки. Чтобы он перестал бороться.
В толпе кто-то всхлипнул. Женщины начали раскачиваться из стороны в сторону, входя в транс.
— А потом, — прошипел Торн, — Туман рассеялся. И Ганс увидел их. У Теней нет лиц. У них нет глаз. Только рты. Тысячи ртов, висящих в пустоте. Они не стали рвать его плоть. Они начали пить его память. Сначала они выпили имя его дочери. Потом — лицо его жены. А потом они забрали его собственное имя.
Торн выпрямился, воздевая руки к черному небу.
— И Ганс стал Оболочкой. Пустым сосудом, который вечно бродит во тьме, не зная, кто он, и воет от тоски. Мы слышали его вой три ночи. Он не просил о жизни. Он молил о забвении. Но Мрак не милосерден.
— Спаси нас, — выдохнул кто-то из первого ряда.
— Смирение — это щит! — провозгласил Торн.
— Смирение — это щит! — хором отозвалась толпа. Это был единый выдох сотни глоток. Звуковая волна, полная животного ужаса.
Элиас почувствовал, как мурашки бегут по спине. Не от истории — он знал правду. Ганс был местным дурачком, который напился перебродившего грибного отвара, пошел отлить в туман, заблудился и свалился в овраг, сломав шею. Его тело нашли до того, как его обглодали лисы.
Но правда была скучной. Правда не заставляла людей добровольно отдавать половину пайка Старейшине за «молитвы защиты».
Вдруг реальность решила подыграть спектаклю.
Со стороны Мрака, из непроглядной тьмы, донесся звук.
Сначала низкий, вибрирующий гул. А затем — высокий, протяжный вой.
Ууууууу-ууууу...
Эффект был мгновенным.
Толпа сжалась. Люди физически пытались стать меньше, втянуть голову в плечи, спрятаться за спину соседа. Единый организм, реагирующий на угрозу.
— Они здесь! — взвизгнула женщина с младенцем на руках. — Они слышали нас!
— На колени! — скомандовал Торн, и в его голосе прозвучало торжество. Страх был его топливом. — Не смотрите во тьму! Закройте глаза! Если вы увидите их, они заберут вас!
Все, как один, рухнули на грязную землю. Люди закрывали головы руками, бормоча молитвы.
Остался стоять только Элиас.
Его колени дрожали — древний инстинкт, вбитый с молоком матери, кричал: «Падай! Подчинись!». Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке.
Но разум, подогреваемый книгой, спрятанной у сердца, остался холодным.
Элиас заставил себя повернуть голову к источнику звука.
Ууууу-уууу...
Звук был механическим. Нет, физическим.
Он видел, как на границе света и тьмы качаются верхушки чахлых деревьев.
«Ветер», — подумал Элиас. — «Ветер дует с севера, попадает в расщелину скалы, и получается свист. Как в пустой бутылке».
Рядом с ним, уткнувшись лицом в колени, сидел мальчик лет десяти — Тим. Его плечи тряслись от рыданий.
Элиас опустился на корточки.
— Тим, — шепнул он, касаясь плеча мальчика. — Тим, посмотри на меня.
Мальчик замотал головой, сильнее вжимаясь в землю.
— Не смотри! Дедушка Торн сказал...
— Тим, открой глаза. Послушай.
Элиас говорил твердо, но мягко, стараясь перекрыть истеричный шепот молитв вокруг.
— Слышишь ритм? Уууу... и тишина. Уууу... и тишина.
Мальчик перестал всхлипывать. Любопытство — единственная сила, способная соперничать со страхом — заставило его приоткрыть один глаз.
— Это монстр дышит? — прошептал он с ужасом.
— Нет, — сказал Элиас. — Смотри на ту ветку. Видишь? Сухая ветка на краю.
Они оба смотрели.
Ветка качнулась под порывом невидимого ветра.
Ууууу... — раздался вой.
Ветка замерла. Тишина.
Снова порыв. Ветка дернулась.
Ууууу...
— Видишь связь? — спросил Элиас. — Монстры не зависят от веток, Тим. Это ветер играет в скалах. Это просто воздух. Он не может тебя съесть.
В глазах Тима, заплаканных и красных, мелькнула искра. Искра понимания. Зрачки расширились. Он приподнял голову, впервые за вечер перестав дрожать.
— Просто ветер? — переспросил он, и в его голосе прозвучала надежда.
— Тшш! — раздалось злобное шипение.
Мать Тима, женщина с изможденным лицом, резко обернулась. Она увидела, что её сын не молится, что он слушает «отщепенца» Элиаса.
Она схватила Тима за ухо и больно дернула вниз, вжимая его лицом в грязь.
— Не смей! — зашипела она на Элиаса, оскалив желтые зубы. — Ты хочешь погубить его? Хочешь, чтобы они забрали его душу? Убирайся! Не отравляй его своим ядом!
— Я просто объяснил ему природу звука... — начал Элиас.
— Молись! — крикнула мать сыну, игнорируя Элиаса. — Проси прощения за гордыню! Громче!
Тим снова зажмурился. Он начал бормотать заученные фразы, стараясь забыть то, что только что увидел. Он выбирал маму, а не правду. Потому что мама была здесь, теплая и понятная, а правда была холодной и опасной.
Элиас медленно поднялся.
Он посмотрел на Торна. Старейшина не молился. Он стоял, опираясь на посох, и смотрел прямо на Элиаса через головы согнутых людей.
На губах Торна играла едва заметная улыбка.
Он видел всё. И он знал, что Элиас прав. Но он также знал, что мать Тима сделает всю работу за него. Ему даже не нужно вмешиваться. Паства сама растерзает того, кто попытается открыть ей глаза.
Костер догорал, превращаясь в груду тлеющих углей. Мрак стоял стеной, равнодушный к их страданиям.
«Они боятся не монстров», — с кристальной ясностью осознал Элиас. — «Они боятся ответственности. Если там просто ветер, значит, мы сидим в грязи и голодаем зря. А признать, что твоя жизнь была напрасной жертвой — это страшнее, чем любой демон».
Он развернулся и пошел прочь, в темноту своего барака. Сегодня он снова проиграл. Но теперь он знал точно: спасать их словами бесполезно. Нужен не аргумент. Нужен пример.