Точка невозврата
Беда пришла не из Мрака, откуда её ждали поколениями. Она пришла изнутри, из самого сердца их «безопасного» мира.
В то утро Элиаса разбудил не звук гонга, а запах.
Он был густым, сладковатым и приторным, как аромат перезрелой дыни, забытой на солнцепеке. Но под этой сладостью скрывалась тяжелая, тошнотворная нота разложения.
Этот запах просачивался сквозь щели в стенах барака, забивал ноздри, оседал маслянистой пленкой на языке.
Элиас сел на жесткой койке. Вокруг уже начиналась суета. Люди просыпались, кашляли, испуганно перешептывались. В Тихой Гавани любой новый запах был предвестником катастрофы.
— Что это? — хрипло спросил Калеб, спавший на соседней койке. Он тер глаза, и его лицо было серым в утреннем свете. — Пахнет... сладко.
— Это из Хранилища, — сказал Элиас, и холодная догадка сжала его желудок ледяной рукой.
Они выбежали на улицу.
Толпа уже текла к центру поселения, к массивному деревянному строению, врытому наполовину в землю — Общему Хранилищу. Там, в огромных чанах, бродила и созревала «сыть» — единственное, что отделяло их от голодной смерти.
Двери Хранилища были распахнуты настежь.
На пороге стояли двое стражников, их лица были закрыты тряпками. Одного из них рвало прямо в пыль.
Элиас, работая локтями, протиснулся в первые ряды.
Зрелище, открывшееся ему, было завораживающим в своем уродстве.
Огромные деревянные чаны, обычно наполненные серой массой, теперь были покрыты «бархатом». Черная, с фиолетовыми прожилками плесень колыхалась, словно живое существо. Она пожрала всё. Тонны биомассы. Запасы, которые должны были кормить три сотни человек всю долгую, холодную зиму.
Запах здесь был невыносимым. Люди закрывали носы рукавами, дети плакали.
На возвышении перед входом стоял Старейшина Торн.
Сегодня он выглядел не пугающим, а жалким. Его мантия висела на плечах, как на вешалке. Пот градом катился по его лбу. Его глаза бегали, избегая встречи со взглядами паствы.
Он знал: голодная толпа страшнее любого монстра из Тумана.
— Спокойствие! — крикнул Торн, но его голос сорвался на визг. Он откашлялся и попробовал снова, стараясь вернуть себе властность. — Братья и сестры! Спокойствие! Нас постигло... испытание.
— Испытание?! — выкрикнул кто-то из толпы. — Еда сгнила! Чем мы будем кормить детей?
Толпа угрожающе загудела. В этом звуке еще не было бунта, но уже была паника зверя, загнанного в угол.
Торн поднял руки, словно пытаясь физически придавить этот гул.
— Мы справимся! — закричал он. — Это проверка нашей веры! Мрак пытается сломить нас изнутри, раз не может взять снаружи. Мы урежем пайки.
— Куда урезать? — закричала женщина. — Мы и так прозрачные!
— Мы будем выдавать по четверти миски! — перекрывая шум, рявкнул Торн. — Мы найдем корни в расщелинах. Мы будем вываривать старые кожаные ремни, как делали наши деды во время Великой Засухи. Мы будем поститься. Пост очищает дух!
Элиас слушал эти слова, и внутри него происходило странное.
Обычно в такие моменты его накрывала тревога. Сердце колотилось, ладони потели. Но сейчас тревога исчезла.
На её месте появилась холодная, кристальная, злая ясность. Математическая точность.
Он умел считать. Он знал, сколько калорий в «сыти».
Четверть миски — это двести калорий.
Взрослому мужчине на холоде нужно полторы тысячи просто чтобы сердце билось.
Корни в расщелинах — это миф. Там растет только горький мох.
Ремни — это сказка для идиотов.
Это был не план спасения. Это был план медленной, мучительной эвтаназии.
Торн предлагал им умирать тихо, молясь и слабея, чтобы не создавать проблем руководству.
— Мы не выживем, Торн, — громко сказал Элиас.
Его голос был спокойным, и именно поэтому он прорезал истеричный шум толпы как нож.
Тишина на площади стала мгновенной и звенящей.
Люди расступились, образуя пустое пространство вокруг Элиаса.
Торн сощурился, глядя на него сверху вниз. В его глазах мелькнула ненависть.
— Элиас. Вечно недовольный. Ты хочешь посеять панику?
— Я хочу посеять правду, — Элиас шагнул вперед, указывая на черную жижу в хранилище. — Посмотрите туда. Там смерть. Четверть пайка — это две недели агонии. Сначала у стариков откажут ноги. Потом у детей раздуются животы. Через месяц мы начнем смотреть друг на друга не как на соседей, а как на мясо.
По толпе прошел вздох ужаса. Элиас озвучил то, что каждый боялся представить.
— Замолчи! — прошипел Торн. — Ты пугаешь людей!
— Я пытаюсь их разбудить! — заорал Элиас, поворачиваясь к лицам своих соседей. — Мы умираем здесь! Стены не спасают нас, они душат нас! У нас нет выбора!
Он набрал воздуха в легкие. Сейчас он скажет самое страшное.
— Мрак стоит на месте. Но за ним что-то должно быть. Лес. Поля. Другие люди. Я читал, что яблоки растут на деревьях, а не в чанах с плесенью! Нам нужно собрать отряд. Самых сильных. Мы пойдем сквозь Туман. Если мы погибнем — мы погибнем быстро. Но если мы дойдем... мы принесем еду для всех. Кто пойдет со мной?
Элиас замолчал, тяжело дыша. Он смотрел в лица людей.
Он искал искру. Искал надежду.
Он смотрел на Магду. Она отвела глаза и начала креститься.
Он смотрел на кузнеца Брома, огромного детину, который мог бы один нести рюкзак за двоих. Бром сплюнул и посмотрел на свои сапоги.
Он смотрел на Калеба.
И увидел злость.
Не на Торна. Не на голод. На него, Элиаса.
— Ты хочешь привести Их сюда? — визгливо крикнула женщина с ребенком, та самая мать Тима. Её лицо перекосилось от ненависти. — Ты пройдешь сквозь Туман, сделаешь дыру, и за тобой придут твари! Ты хочешь убить моего сына?!
— Нет там тварей! — в отчаянии крикнул Элиас. — Мы их выдумали!
Это была фатальная ошибка. Нельзя отнимать у людей их монстров, не дав ничего взамен.
— Еретик! — заорал Торн, почувствовав, что ветер переменился. — Слушайте его! Он безумен. Голод помутил его рассудок. Он слабак! Он не может терпеть испытание, как настоящий мужчина. Он хочет легкого пути. Он хочет бросить нас и сбежать!
— Слабак! — подхватил кто-то из задних рядов.
— Предатель! — крикнула Магда.
— Эгоист!
Слова летели в него, как камни. Элиас стоял под этим градом, оглушенный.
Они ненавидели его.
Не потому, что он был неправ. А потому, что он посмел сказать, что их страдания бессмысленны.
Если он прав, то все их умершие родственники, все годы лишений, весь их "святой пост" — всё это было зря. Это было просто глупостью.
Человеческая психика готова защищать свою правоту даже ценой самоубийства.
Калеб шагнул к нему. Элиас с надеждой посмотрел на друга.
— Кал? — тихо спросил он. — Ты же знаешь. Ты видел книгу.
Калеб посмотрел на него глазами, полными слез и страха. А потом его лицо затвердело. Ему нужно было выбрать: стать изгоем вместе с Элиасом или остаться частью стаи.
Стая давала тепло. Стая давала (пусть и ничтожные) гарантии.
— Сядь, Элиас, — громко сказал Калеб, чтобы слышал Торн. — Не позорься. Торн знает, как лучше. Мы потерпим. Нам не привыкать.
Элиас отшатнулся, словно получил пощечину.
В этот момент что-то внутри него оборвалось. Тонкая нить, связывающая его с этим местом, лопнула.
Он понял самое страшное: Стены не держали их. Они держались за стены.
Они любили свою клетку, потому что она снимала с них ответственность за собственную жизнь.
— Хорошо, — голос Элиаса стал мертвым. — Терпите. Варите ремни. Молитесь плесени.
Он медленно обвел взглядом площадь.
— Но я не буду смотреть, как вы умираете.
Он развернулся и пошел прочь через толпу. Люди шарахались от него, освобождая путь, словно он уже был заражен чумой Мрака. Никто не попытался его остановить. Изгонять его было даже выгоднее, чем убивать — меньше ртов, больше поучительных историй.
Вернувшись в пустой барак, Элиас не упал на койку и не заплакал.
Он достал из-под матраса свой старый рюкзак.
Движения его были экономными и быстрыми.
Нож — заточенный кусок рессоры.
Фляга с водой.
Моток веревки.
И та самая детская книга с картинкой яблока.
Он не чувствовал страха перед Туманом. Страх перед Туманом был абстрактным.
А страх остаться с ними стал конкретным, физическим ужасом. Он понял, что если останется еще на день, то станет таким же, как Калеб — человеком, который предает истину ради миски тухлой каши.
Он подошел к окну. Сквозь грязное стекло виднелась Стена. Она клубилась, холодная и равнодушная.
— Ну давай, — прошептал Элиас темноте. — Сожри меня, если сможешь. Это все равно лучше, чем гнить заживо.