Пыльный круг на полке серванта зиял пустотой. Галина Петровна поставила на него сломанную кружку — ту самую, что Людмила нечаянно уронила, а потом посоветовала склеить. «Сама виновата, хрупкий фарфор покупаешь».
Уже два месяца «гостила» любимая супница. Галина с досадой захлопнула дверцу. Чувствовала, как привычное терпение сменяется глухим раздражением, от которого сводит скулы. Эта бесконечная вереница невозвращённых вещей душила похлеще летней жары.
А ведь когда-то они сидели за этим столом вдвоём, пили чай из того самого сервиза и смеялись над соседским котом, который воевал с огородным пугалом. Когда это кончилось? После дрели? После денег на лекарства? Или раньше — когда Людмила впервые сказала: «Да брось, мы же соседи»?
Калитка звякнула — резко, по-хозяйски. Людмила вплыла во двор.
— Галочка, выручай, горим! — ещё с порога закричала она. — Юбилей в субботу. Мне твой сервиз с золотой каймой, стулья складные и… ой, георгины! Срежу пяток, жалко что ли?
Она потянулась к кусту — к тем самым махровым, бордовым, которые Галина выхаживала с мая.
— Не трогай, — голос Галины прозвучал тихо, но так, что Людмила вздрогнула и отдёрнула руку. — Никаких цветов. Никакого сервиза.
— Да брось ты! — соседка фальшиво рассмеялась. — Мы же соседи! Я в понедельник всё верну, честное благородное!
Галина медленно спустилась с крыльца. В руке она сжимала листок в клетку. Пальцы слегка дрожали — не от страха, а от того, что черта, через которую она сейчас переступит, будет последней.
— Твои слова у меня вот здесь, — она ткнула пальцем в висок. — А вот — их материальное выражение.
Она протянула листок. Людмила пробежала глазами: «Дрель мужа — март», «5000 на лекарства — апрель», «Ведро эмалированное», «Супница»…
— Ты что, совсем? Счетовод выискался? — шея и щёки Людмилы залились бурыми пятнами. — На похороны копейки копишь?!
— Нет, Люда. На твой юбилей, — голос Галины был ровным и холодным, как металлическая линейка. — Пока каждый пункт отсюда не окажется у меня на пороге — калитка для тебя закрыта. Навсегда.
Суббота. Людмила грохнула картонную коробку на скамейку, оглядываясь на соседей.
— Ну, принимай! Теперь давай сервиз, гости через час!
Галина Петровна надела очки. Достала кастрюлю — без крышки. Ножницы — ржавые.
— Дрели нет. Пяти тысяч нет. Супницы нет, — проговорила она громко и чётко.
— Ой, да с получки отдам! Ты что, при людях позоришь? — зашипела Людмила. — Давай тарелки!
— Не дам.
— В СМЫСЛЕ?!
Галина достала из кармана телефон. Рука дрожала. Она вдруг отчётливо поняла: сейчас она разрушит то, что строилось годами. Но молчать — значит разрушить саму себя. Она сжала телефон сильнее, перевела дыхание и нажала «play».
— В смысле не дам. А в смысле супницы — вот, смотри.
На экране была их же улица, снято с окна. Людмила, выходя от себя, несла ту самую фарфоровую супницу, завёрнутую в полотенце. Она оглянулась, а потом споткнулась о бордюр. Судорожно дёрнулась — и супница выскользнула. На записи был слышен звонкий, хлёсткий звук разбивающегося фарфора. Людмила быстро собрала осколки в пакет и скрылась.
Во дворе стало так тихо, что слышно было, как скрипнула калитка у Семёна Ивановича.
— Ты… ты шпионила?! — Людмила попятилась. — Я же собиралась сказать! Просто… не нашла момента!
— Два месяца не нашла момента? — Галина убрала телефон. — Камера пишет, когда движение есть. Запись от 12 июня. Хочешь, соседям включу погромче?
Из-за забора вышла Нина Фёдоровна, вытирая руки о фартук.
— Погоди, Людмила, — голос её звучал устало. — А мои простыни льняные? Помнишь, на свадьбу внучки просила, обещала через неделю вернуть? Полгода прошло.
Тут вмешался Семён Иванович, отложив лопату:
— А мой мангал? И пять тысяч, которые ты с апреля должна… Может, и их тоже ветер унёс?
Соседи переглянулись. В этих взглядах было всё: и облегчение, что наконец-то кто-то сказал вслух, и стыд, что молчали так долго, из солидарность.
— Вы все сговорились! — голос Людмилы сорвался на крик. — Я же не специально! Я отдам, всё отдам!
Но никто не ответил. Это был приговор. Людмила обвела всех потухшим взглядом и медленно развернулась. Соседи молча разошлись по своим делам. Репутация рухнула в одно мгновение.
Но история на этом не закончилась. В понедельник к Людмиле зашёл участковый. Оказалось, Галина Петровна принесла ему не только запись, но и тот самый список, с показаниями других соседей. Участковый провёл профилактическую беседу. Людмиле предложили вернуть всё добровольно, пока никто не написал заявление. Она вернула — дрель, деньги, даже купила новую супницу. Но репутацию не вернёшь.
Юбилей был испорчен. Гости разошлись. А через месяц появилось объявление: «Продаётся дом. Срочно. Соседи неуживчивые».
В тот вечер Галина Петровна накрыла стол для одной себя. Постелила скатерть, поставила в вазу срезанные георгины — те самые, махровые, бордовые, что берегла от чужих рук — и достала сервиз с золотой каймой. Она налила чай — горячий, обжигающий — и посмотрела на пустой стул напротив.
Когда-то там сидела Людмила. Они вместе смеялись над чем-то глупым, делились огурцами с грядки, обсуждали сериалы. Галина сглотнула комок в горле. Цена оказалась высокой. Но молчание стоило бы дороже — оно съедало её изнутри, превращая в безропотную жертву собственной доброты.
Клетчатый листок Галина сожгла в печке, наблюдая, как пепел взвивается вверх. Невидимая черта, которую он помог провести, оказалась надёжнее любого забора.
На полке серванта больше не было пыльных кругов. Только её вещи. На своих местах.
Через окно был виден участок Людмилы — забор, тёмные окна, необрезанные кусты. Галина опустила штору. Чужая жизнь — больше не её забота.
Часы пробили десять. Она допила чай, ополоснула чашку и выключила свет. Завтра новый день, только ее день.