Засохший кофейный ободок на кружке мозолил глаза уже вторые сутки — ровно столько, сколько Лена не выходила из спальни. Эта грязная посуда на тумбочке казалась ей сейчас лучшим памятником её семейной жизни: пока она не встанет и не помоет, мир рухнет, но никто из домашних и пальцем не пошевелит.
Градусник под мышкой безжалостно пёк, показывая 38,5. Тело ломило так, будто по нему проехал каток. Но дверь распахнулась без стука, и вместо «Как ты?», в комнату влетел раздраженный голос мужа:
— Ленка, ты чё, спишь до сих пор? А носки мои где? И жрать вообще сегодня кто будет готовить? Я что ли?
— Сереж, я болею, — с трудом разлепила губы Лена. — Ты не видишь? Тридцать восемь и пять.
— Ой, да ладно тебе нагнетать, — отмахнулся муж, яростно роясь в комоде. — Температура — это организм борется, значит, иммунитет работает. А мне на объект ехать в чем? В разных носках? Ты бы хоть с вечера приготовила, раз уж заболеть решила.
В дверях нарисовался Паша. Двадцать четыре года, плечи широкие, а лицо — обиженного ребенка.
— Мам, там рубашка синяя… Она в корзине так и лежит? — он возмущенно поправил часы на руке. — У меня собеседование в два! Ты же знала!
— У утюга есть вилка, Паша. У тебя — руки, — прохрипела Лена, чувствуя, как к горлу подкатывает не кашель, а горький ком обиды, возьми другу рубашку и погладь сам.
— Мам, ну ты чего начинаешь? — сын закатил глаза. — Тебе сложно, что ли? Пять минут делов — утюгом поводить. Я опаздываю!
Сергей наконец выудил из недр ящика какой-то завалявшийся носок, победно хмыкнул и захлопнул комод с таким грохотом, что у Лены зазвенело в ушах.
— Ладно, Паш, пошли. У нас тут, видимо, лазарет и забастовка одновременно. Поедим в столовой. Но Лен, — он обернулся в дверях, уже не глядя на жену, а проверяя телефон, — чтоб к вечеру оклемалась. В холодильнике пусто, а я с работы приду злой.
Дверь хлопнула. Лена осталась одна. В тишине квартиры слышно было только, как гудит холодильник — тот самый, который она должна наполнить.
Три дня она отлеживалась. Пила воду, глотала таблетки и слушала, как на кухне гремит посуда — свои тарелки они не мыли, просто брали новые из шкафа, пока чистые не закончились. Никто не зашел спросить, нужна ли ей помощь. Они ждали, когда мама выздоровеет сама собой.
На четвертое утро температура спала. Лена встала, чувствуя слабость в ногах, но удивительную ясность в голове. Она прошла на кухню. Гора посуды в раковине напоминала падающую башню. На столе — крошки, пятна кетчупа.
Лена подошла к раковине. Аккуратно, двумя пальцами, выудила из грязной кучи свою кружку. Только её. Тщательно вымыла с губкой, наслаждаясь скрипом чистоты. Налила свежий чай. Потом достала два яйца, поджарила их, переложила на единственную чистую тарелку и села завтракать.
В кухню, позевывая, вошел Сергей.
— О, ожила! — он потер руки, увидев жену у плиты. — А чем пахнет так вкусно? Яичница? Давай мне с колбасой, я голодный как волк, вчера одними бутербродами давились.
Лена неторопливо отрезала кусочек белка, отправила в рот и, глядя мужу прямо в глаза, спокойно произнесла:
— Яичница с колбасой в холодильнике, Сережа. В виде сырых яиц и палки колбасы. Сковородка — вон там, под завалом ваших тарелок. Если откопаешь — будет тебе завтрак.
— В смысле? — улыбка медленно сползла с его лица. — Лен, ты не выспалась?
— Выспалась. И выздоровела. Только у меня осложнение, Сереж. Руки отнялись. Исключительно на обслуживание взрослых здоровых мужчин. Так что теперь — сами.
Она сделала глоток чая из своей идеально чистой кружки и впервые за двадцать лет брака не отвела взгляд.
Двенадцать дней спустя квартира напоминала поле битвы, которое проиграли обе армии. В прихожей выросла гора из кроссовок, на кухне стойко пахло кислым — кто-то забыл слить воду из пельменей.
В семь вечера Лена вышла из своей комнаты. На ней было новое темно-синее платье, легкий макияж и духи, которые раньше берегли «для особых случаев».
На кухне царило уныние. Сергей сидел перед пустой тарелкой из-под лапши быстрого приготовления. Паша угрюмо рылся в горе белья на стуле, пытаясь найти два одинаковых носка.
— Ты куда собралась? — глухо спросил муж. Его щетина превратилась в неопрятную бороду, а на футболке красовалось жирное пятно.
— В театр, с подругами.
— В театр?! — Сергей вскочил, пластиковая вилка хрустнула в его кулаке. — Лен, ты издеваешься? Мы тут… мы тут гниём заживо! Посмотри на кухню! Посуды чистой нет, я чай пью из банки! У Пашки завтра презентация, а рубашки не глажены!
— Мам, реально, это уже не смешно, — заныл сын. — Я как бездомный хожу. Коллеги косятся.
— Так погладь, — Лена пожала плечами. — Утюг там же, где был две недели назад. Порошок в ванной. Инструкция к машинке — в интернете. Вы же у меня умные мужчины, с высшим образованием. Неужели с техникой не справитесь?
— Да при чем тут техника! — взревел Сергей. — Это женская работа! Уют, очаг, вот это всё! Ты — хозяйка или кто?
Лена подошла к холодильнику, сорвала старый магнитик «Счастливая семья» и прикрепила лист бумаги, расчерченный маркером.
— Я хозяйка, Сережа. Хозяйка своей жизни, а не ваша прислуга.
Она ткнула пальцем в листок:
— Это график. Четные дни — твоя готовка и посуда. Нечетные — Пашины. Уборка общая по субботам. Стирка — каждый сам за себя. Если график не соблюдается — я вызываю платную уборку и заказываю еду из ресторана. Оплачиваете вы. С твоей зарплаты и с Пашиной.
— Ты серьезно? — сын смотрел на неё, открыв рот. — Мам, но это дорого…
— А моё здоровье и нервы — бесценны, сынок.
Она накинула пальто и взялась за ручку двери.
— Лен, ну подожди… А ужин? — растерянно спросил Сергей. — Хоть макарон свари, по нормальному. Мы же договоримся…
— Вот когда договоритесь с тряпкой и мусорным ведром — тогда и поговорим, — улыбнулась Лена.
Дверь закрылась мягко, но звук замка прозвучал как выстрел. Сергей переглянулся с сыном. Паша вздохнул, отшвырнул мятый носок и молча потянулся к венику. График на холодильнике победно белел в полумраке кухни.
Прошел месяц.
Воскресное утро начиналось непривычно тихо — без звона кастрюль и нервных криков «Где мой галстук?». Из ванной доносился мерный шум стиральной машины: Паша наконец-то освоил режим «быстрой стирки».
На кухне Сергей сосредоточенно, высунув кончик языка от усердия, нарезал сыр для бутербродов — сегодня по графику был его день готовить завтрак.
Лена сидела у окна с той самой любимой чашкой, от которой теперь всегда пахло свежестью, и наблюдала за первым снегом. Она чувствовала не злорадство, а глубокое, спокойное облегчение. Семья не рухнула, мир не перевернулся. Просто каждый взял на свои плечи свой собственный рюкзак, и идти всем вместе стало намного легче.