Тяжелая коробка с лекарствами снова стояла ровно посередине обеденного стола, по-хозяйски отодвинув к самому краю мамину любимую сахарницу с васильками. Я до белых костяшек сжала кухонное полотенце. Это была не забывчивость. Это была метка территории.
Стоило моей пожилой матери переступить порог, как Ирина Павловна объявила войну. Её оружием стали «приступы» и тихие фразы, бьющие точно в цель.
— Не трогай, — её голос прозвучал слабо, но цепко. Она куталась в плед в душной кухне. — Мне может стать хуже.
— Мы будем ужинать. Мама выйдет, — я говорила ровно, глядя на отбитый край сахарницы.
— Ох, Леночка... Этот её шаркающий звук... Бьет по вискам. Может, она поест у себя? Ей же всё равно, где крошки ронять. А мне нужен покой и внимание сына.
Внутри что-то щёлкнуло. Не гнев. Холодная, отточенная решимость. Я молча сгребла коробку в охапку.
— Ты куда?! У меня давление! — в её голосе прозвучали совсем не больные нотки.
— Именно поэтому, — отрезала я. — Объявляю лечебный режим. Полная изоляция от раздражителей.
Я занесла коробку в её комнату и, вернувшись, с громким стуком поставила сахарницу в центр стола. Теперь здесь было наше место.
В замке повернулся ключ. Ирина Павловна, как по сигналу, возникла в дверях, хватаясь за косяк для нового спектакля. Но я шагнула навстречу мужу раньше.
— Тише! — зашептала я с тревогой, которую было слышно на весь коридор. — У мамы кризис. Любой звук — боль. Абсолютный покой до утра.
Сергей нахмурился, глядя то на меня, то на свою мать, которая замерла с открытым ртом.
— Что случилось? Мама, ты в порядке? — спросил он, и в его голосе я впервые услышала не автоматическую заботу, а усталое недоумение.
— Врачи… рекомендуют изоляцию, — твердо сказала я, глядя прямо на свекровь. — Чтобы исключить любые психосоматические триггеры. Мы не можем рисковать.
Это был её выбор. Признать, что она врала, или запереться. Она резко, со всей силы, захлопнула дверь.
На кухне Сергей молча налил чай. Потом вздохнул:
— Лен, это уже… Сколько можно? Она, конечно, мама, но…
— Но? — спросила я, подавая ему сахарницу.
— Но я устал от этого театра. Слушай, а если… — он потянулся к телефону. — Я найду хороший санаторий? Для нервной системы. Пусть отдохнет, раз ей тут так плохо.
Это было неожиданно. Он видел. Видел и устал.
Но главный сюрприз ждал меня наутро. Пока я мыла посуду, мама молча положила передо мной свой старый планшет. На экране — запись с камеры в виде рамочки с нашей общей фотографией, которую Ирина Павловна презрительно называла «дешёвкой». Она стояла в гостиной.
На видео, сделанном днём, когда мы с мужем были на работе, Ирина Павловна бодро ходила по гостиной, громко разговаривала по телефону с подругой: «Представляешь, выживаю тут как могу! Невестка с мамашей хозяйничают, Серёжку на их сторону клонят. Но я её, дуру, разведу на квартиру, как только так сразу. А там — увидим, кто кого…»
У меня похолодели пальцы. Мама взяла мою руку.
— Я всегда верила людям на слово, Леночка. Пока не вышла за твоего отца-прокурора. Он научил меня: если человек объявил войну — веди её по правилам. И всегда имей доказательства.
Вечером, когда Сергей пришёл, я не стала устраивать сцен. Я просто поставила планшет перед ним и включила видео. Он смотрел, и его лицо каменело с каждой секундой. Когда прозвучала фраза про «разведку на квартиру», он встал и вышел в коридор.
Через дверь её комнаты мы слышали громкий, чёткий разговор:
— Мама. Завтра я оформляю путёвку. В санаторий. На месяц. Потом — на дачу, к твоей сестре. Да, я всё знаю. Нет, Лена тут ни при чём. Ты сама виновата. Переезжай. Пока не навсегда. Но если ещё одно слово… ты нас больше не увидишь.
На следующее утро мы завтракали втроем. Сахарница сияла на солнце. Сергей положил руку на мою.
— Прости. Я был слеп.
— Нет, — сказала я. — Ты просто слишком доверял. Как и я.
Дверь в комнату свекрови была открыта настежь. Внутри — пусто и чисто. Тишина в доме больше не была хрупкой. Она была прочной, как сталь.
Иногда, чтобы в доме наступил мир, нужно не угождать, а однажды — очень плотно закрыть дверь. А ключ — выбросить.