Пакет с продуктами врезался в ладонь, будто наказывал за лишнюю палку колбасы, купленную для взрослых сыновей. Я рухнула на скамейку, чувствуя, как ноет поясница. Осень в этом году выдалась промозглая, пахло мокрым асфальтом и увяданием.
— Тоже свою семью порадовать хотите? — раздался рядом насмешливый голос.
Я обернулась. Соседка по лавочке, статная дама лет семидесяти, поправила фетровый берет. Губы у нее были накрашены вызывающе ярко, а в руках болталась крошечная сумочка, в которую явно не влез бы и батон.
— Да вот, — выдохнула я, растирая затекшие пальцы. — Мальчишки приедут на выходные. Надо накормить, с собой собрать.
— Мальчишкам, поди, уже четвертый десяток? — она прищурилась, и морщинки у глаз сложились в хитрую сетку. — Я тоже раньше таскала. Сумки, внуков, обиды. Думала, это вклад в будущее. Знаете, как в банке: сейчас положишь здоровье, потом снимешь проценты любви и заботы.
Она достала из кармана мятный леденец, развернула его с сухим шорохом.
— А банк прогорел. Дефолт, милочка.
Меня зацепила её интонация — спокойная, без старческого дребезжания, но твердая, как гранинитная плита.
— Дети не помогают? — осторожно спросила я.
— Помогают, — кивнула она. — Помогают понять, что я дура была. Пять лет назад я слегла. Давление шарахнуло так, что в глазах темно. Звоню сыну, Витеньке. Говорю: «Сынок, мне плохо, воды некому подать». А он мне: «Мам, ну вызови неотложку, мы билеты в театр взяли, пропадать, что ли?».
Я похолодела. Ветер швырнул под ноги охапку рыжих листьев.
— И вы?
— А я вызвала. И пока врачи ехали, лежала и смотрела в потолок. Знаете, в такие моменты мозг работает кристально чисто. Вся шелуха про «мы же семья» слетает. Я поняла пять вещей. Если бы поняла их в сорок, сейчас жила бы на на морях, а не в Химках.
Она повернулась ко мне всем корпусом, и я увидела в ее глазах не обиду, а жесткую, выстраданную мудрость.
— Первое — это моя недвижимость. Никогда, слышите, никогда не переписывайте жилье на детей при жизни. Я, грешным делом, хотела Витеньке дарственную оформить, чтобы потом с оформлением проблем не было. Бог отвел. Пока у бабки есть квартира — она человек, с которым считаются. Как только отдашь ключи — ты становишься старой мебелью, которая занимает место.
— Жестоко, — вырвалось у меня.
— Жизненно, — отрезала она. — Второе — это копилка. Не на похороны, а на жизнь. Я перестала совать конверты внукам на каждый чих. Деньги — это единственная смазка, которая не дает заржаветь семейным шестеренкам. Хочешь уважения? Будь финансово независимой. Я теперь на массаж хожу. Спина дороже, чем новый телефон внука.
Она помолчала, глядя на молодую маму, которая с трудом толкала коляску по гравию.
— Третье. Ноги должны ходить. Легла — всё, финиш. Никто не будет ворочать грузное тело с любовью, только с брезгливостью. Поэтому я каждое утро здесь. Дождь, снег, камни с неба — я иду. Мое здоровье нужно только мне. Не хочу быть обузой для сына и невестки.
— А четвертое? — я уже забыла про свои пакеты.
— Подруги, — она кивнула на группу женщин с палками для скандинавской ходьбы вдалеке. — Свой круг. Детям с нами скучно, это нормально. Им не интересны наши давления и воспоминания о комсомоле. А Люське с третьего этажа — интересно. Одиночество выжигает изнутри быстрее рака. Нужно иметь тех, с кем можно просто посмеяться, не ожидая, что тебя сейчас попросят посидеть с правнуками.
— И пятое?
Дама улыбнулась, и в этой улыбке проскользнуло что-то девичье, хулиганское.
— Здоровый эгоизм. Знаменитый «стакан воды», которым нас пугают, сейчас стоит ровно 500 рублей — столько я плачу соседской девочке, чтобы она раз в неделю мыла мне окна и приносила продукты. Любовь за деньги честнее, чем бесплатное равнодушие. Я у себя одна осталась.
Она встала, легко, пружинисто.
— Вот и весь секрет. Не ждите награды за материнство, это не работа по найму. Живите сейчас.