Утро в Тауэре началось не со звона колоколов, а с тяжёлого стука в дверь. Это были не служанки, а двое йоменов стражи в алых камзолах с гербом Тюдоров на груди.
— Его преосвященство архиепископ Кентерберийский и лорды Тайного совета ожидают ваше величество в Зале Совета, — отчеканил старший, не глядя Джейн в глаза. Протокол соблюдался, но в интонации звучала поспешность, а не почтение.
Джейн одевали. Новое платье из тяжёлого бордового бархата, расшитое золотой нитью, с таким узким лифом, что дышать было трудно. На голову водрузили небольшую парчовую шапочку-худ¹ с вуалью, но без короны — её должны были возложить позже, при коронации. Отражение в полированном медном зеркале было чужим: осунувшееся лицо, тени под глазами, а роскошные одеяния хоть и подходили к её красивой фигуре, но не могли спрятать тоски в глазах девушки.
Зал Совета, расположенный в Белой башне, был сумрачен даже в июльский день. Высокие стрельчатые окна пропускали скупые лучи света, которые выхватывали из полумрака лица собравшихся мужчин.
Лорды стояли полукругом. Джейн знала многих по придворной жизни: хмурый, массивный Уильям Парр, маркиз Нортгемптон; нервный Джон Рассел, граф Бедфорд; молодой и честолюбивый Уильям Герберт, граф Пемброк. Были и новые лица — те, кого возвысил Дадли. Все они были облачены в повседневные, лишённые пышности одежды, словно собрались не на присягу королеве, а на похороны. В центре, у стола с лежащим на нём массивным Евангелием, стоял Томас Кранмер, в полном облачении архиепископа, с тяжёлым золотым крестом на груди. Его лицо было бледно и неподвижно.
По левую руку от пустого королевского кресла, под балдахином с королевским гербом, стоял её отец, герцог Саффолк. По правую — Джон Дадли, герцог Нортамберленд. Их присутствие здесь, а не среди приносящих присягу, было красноречивее любых слов.
Когда Джейн вошла, сопровождаемая матерью, никто не пал ниц. Совершили лишь неглубокие, отмеренные поклоны. Тишина была полной.
— Приступайте, Ваше преосвященство — сухо произнёс Джон Дадли, обращаясь к Кранмеру.
Архиепископ сделал шаг вперёд. Его голос, обычно такой вдохновенный на проповедях, звучал ровно и глухо, будто он читал заупокойную службу.
— Преосвященнейшие епископы, достопочтенные графы, бароны и рыцари королевства Английского. Пред лицом Господа и согласно последней воле и завещанию нашего покойного государя, короля Эдуарда Шестого, коего душа ныне предстоит перед престолом Всевышнего, мы собрались для принесения присяги верности и повиновения нашей законной суверенной леди, королеве Джейн, милостью Божьей королеве Англии и Ирландии, Защитнице Веры…
Джейн сидела в кресле, чувствуя, как его резные дубовые подлокотники врезаются в её ладони. Слова Кранмера о «законной суверенной леди» резали слух. Он умолк и кивнул старшему из присутствующих — маркизу Нортгемптону.
Тот тяжело ступил вперёд, опустился на одно колено перед ней, но его взгляд был устремлён куда-то в пространство между её плечом и спинкой кресла. Он положил правую руку на раскрытое Евангелие.
— Я, Уильям Парр, — начал он хриплым голосом, — клянусь Всемогущим Богом и святым Его Евангелием, что буду верен и буду повиноваться королеве Джейн, как моей законной суверенной госпоже, и буду служить ей против всех живых существ, право и неправо… — Он запнулся на мгновение, будто слово «неправо» обожгло ему язык, и быстро закончил: — …да поможет мне Бог и святое Его Евангелие.
Он встал, не глядя на неё, и отошёл. За ним, один за другим, подходили остальные. Граф Бедфорд бормотал клятву так быстро, что слова сливались. Граф Пемброк произносил её с театральным, почти дерзким выражением на лице. Лорд-канцлер барон Рич, человек Дадли, смотрел на неё с холодной, оценивающей отстранённостью. У некоторых в глазах читался настоящий страх - не перед ней, а перед последствиями этого шага. Они клялись не ей. Они клялись завещанию Эдуарда, влиянию Дадли и страху перед Марией.
Когда последний лорд отошёл, Кранмер возвёл над ней руки для благословения. Его пальцы дрожали.
— Да благословит тебя Господь и да сохранит… — начал он, но его перебил резкий голос Дадли.
— Достаточно, Ваше преосвященство. Совету предстоит срочная работа. Ваше величество, — он повернулся к Джейн, — вы можете удалиться. Вас проинформируют о дальнейших распоряжениях.
Девушку даже не спросили, не захочет ли она сказать что-то. Церемония, длившаяся менее получаса, была окончена. Ей помогли подняться и почти вывели из зала. Позади уже разгорались сдержанные, тревожные споры мужских голосов.
В её покоях уже ждала леди Франсес. Она сидела в кресле, разглядывая узор на штофной обивке.
— Ну вот, — сказала она, не дожидаясь, пока за Джейн закроется дверь. — Дело сделано. Теперь нужно действовать. Я составила список. Сэр Джон Чендос должен получить поместье в Хартфордшире. Моя кузина, леди Элинор, давно жалуется на скудость своего вдовьего удела… ей можно пожаловать право на сбор пошлины с моста в Кембридже. Это укрепит их верность.
— Верность чему? — спросила Джейн, глядя на мать. — Мне? Или возможности получить ещё один клочок земли из рук временщиков?
— Не важно! — отрезала Франсес. — Важно, чтобы они были на нашей стороне, когда…
— Когда Мария подойдёт к стенам Лондона? — закончила за неё Джейн. — Вы уже торгуете моим именем, как торговец на рынке, хотя прилавок наш вот-вот разнесут.
В дверь вошёл Гилфорд младший, супруг Джейн. Он был одет с тщательной небрежностью, но на его обычно безмятежном лице играли незнакомые эмоции.
— Оставьте нас, матушка — попросил он леди Франсес.
Та, удивлённая, но почуявшая в его тоне нечто серьёзное, после паузы молча вышла.
Гилфорд закрыл дверь и повернулся к Джейн.
— Мы должны поговорить, миледи.
— Говорите, милорд.
— То, что произошло сегодня… это возмутительно. — Он сделал шаг вперёд. — Они присягали тебе одной. А где моё имя? Я твой супруг. По всем законам Божьим и человеческим, я должен быть твоим соправителем. Королём-консортом².
Джейн смотрела на него, и в её усталости родилось что-то вроде горькой жалости.
— Вы хотите короны, Гилфорд? Посмотрите вокруг. Это же клетка. А корона на голове узника — лишь более дорогая вещь.
— Не говорите со мной как с дураком! — вспыхнул он, и его красивое лицо исказилось. — Я вижу, как мой отец и твой батюшка распоряжаются тобой. Ты подписываешь то, что они подносят.Ты думаешь, мой отец позволит тебе править самостоятельно, когда всё уляжется? Нет. Он поставит меня. Так пусть это случится сейчас, открыто!
— Милорд, — сказала Джейн тихо, но твёрдо. — Трон, на котором я сижу, сделан из того же камня, что и плаха на Тауэр-Грине. Зачем бороться за титул над бездной? Хотите разделить это со мной?
Он отшатнулся, будто её слова были физическим ударом. Лицо его побелело от гнева и внезапного страха, который она назвала вслух.
— Ты отказываешь мне в моём праве? Мне, твоему мужу?!
— Я не отказываю, — покачала головой Джейн. — Я лишь показываю вам цену того, что вы просите. Вы просите не власть. Вы просите соучастия. В том, что ведёт нас обоих к одному концу.
Гилфорд замер. Его гнев сменился растерянностью, а затем ледяной обидой.
Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что дрогнула тяжелая фрамуга³.
Джейн осталась стоять посреди роскошных, бездушных покоев. Эхо церемонии, требования матери, ярость мужа — всё это сливалось в один гулкий набат. Она подошла к узкому окну. Внизу, во внутреннем дворе, уже не просто патрулировала стража. Грузили оружие на телеги. Готовились к осаде. Враги были не только за стенами. Они только что вышли из её комнаты. Первый день её «правления» подходил к концу.
Кабинетом Джейн стала большая смежная комната с дубовым столом у стены. На него клали документы: прошения, распоряжения, приказы за её подписью. Рядом поставили чернильницу с гусиными перьями и песочницу для сушки чернил — весь инструментарий власти, сводившийся к механическому движению руки.
Первым вошёл не Дадли, а сэр Джон Бриджес, лорд-камергер Тауэра, сухопарый мужчина с продолговатым лицом. Поклонившись, он молча положил перед ней первый документ.
— Что это? — спросила Джейн.
— Приказ о выделении средств из казны на содержание королевской гвардии в Тауэре и оплату наёмников, — отчеканил он. — Подпись Вашего Величества требуется здесь, внизу.
Она начала читать. Сухие строки о фунтах, шиллингах, пенсах, поставках овса, пороха, сукна для мундиров. Это была не политика, это была бухгалтерия войны. Она подписала. Перо скрипело, оставляя неловкие, дрожащие буквы: Jane the Quene.
Затем явился её отец с двумя членами Тайного совета — сэром Джоном Бейкером, канцлером казначейства, и сэром Робертом Саутвеллом, королевским аудитором. Они несли указы о конфискации.
— Поместья семейства Джернингамов в Норфолке, — указал Бейкер костлявым пальцем на список. — Сэр Генри Джернингем открыто объявил о поддержке леди Марии. Его земли переходят в распоряжение короны и будут пожалованы… верным людям.
Джейн взглянула на список «мятежников». Полтора десятка имён. Некоторые она знала — старые католические семьи, верные памяти её деда, Генриха VIII. Другие — простые джентри⁴, чья вина заключалась лишь в том, что их поместья находились рядом с Кенингхоллом.
— По какому праву? — тихо спросила она. — Где суд? Где доказательства, что они подняли оружие?
Генри Грей нетерпеливо вздохнул.
— Их поддержка Марии — доказательство. Это измена, Джейн. Измена тебе, их законной королеве. Конфискация — стандартная практика.
— А если среди них те, кто просто верен старому закону, а не нам? — настаивала она. — Я не подпишу приговор невиновным.
Сэр Роберт Саутвелл, человек с умными, уставшими глазами, осторожно вмешался:
— Ваше величество, акт об измене существует. Если человек уклоняется от присяги и присоединяется к узурпатору…
— Она не узурпатор в их глазах! — вырвалось у Джейн.
— Джейн! — голос отца прогремел по каменной комнате. — Хватит! Есть победители и проигравшие. Каждая минута твоей щепетильности укрепляет Марию! Твоё упрямство погубит нас всех! Подпиши!
Они смотрели на неё: отец — с яростью, Бейкер — с холодным расчётом, Саутвелл — с какой-то странной, почти жалостливой усталостью. Джейн с отвращением взяла перо. Чернила ложились на пергамент, словно капли чёрной крови. Джейн подписала, отнимая у людей их родовые земли. Право, данное ей умирающим Эдуардом, оборачивалось грабежом.
Второй день превратился в кошмарную рутину. Приносили указы о назначении: новый шериф в Кенте (человек Дадли), новый констебль в Дувре⁵ (родственник её матери), новый епископ в Или (протестантской веры). Она читала, пытаясь вникнуть, спрашивала об их заслугах. В ответ получала туманные формулировки: «преданность делу», «испытанная верность». Это была тотальная зачистка государственного аппарата.
К полудню явился сам Джон Дадли, герцог Нортумберленд. Он нёс бумагу, от которой веяло ледяным сквозняком, хотя в комнате было душно. Он положил его перед ней без слов.
Джейн прочитала заголовок, и воздух перехватило у неё в горле. «Прокламация об объявлении леди Марии Тюдор мятежницей и предательницей королевства, подлежащей аресту и доставлению в Лондон для предания суду за государственную измену».
В документе перечислялись её «преступления»: отказ признать «завещание короля Эдуарда», «собирание незаконных вооружённых отрядов», «подстрекательство к мятежу». Это был смертный приговор. И объявление войны.
— Нет, — прошептала она, отталкивая от себя пергамент, будто он горел.
— Ваше величество? — голос Дадли был тихим, но в нём зазвенела сталь.
— Я не подпишу это. Это… это точка невозврата. Вы хотите, чтобы я объявила войну собственной кузине, особе королевской крови.
— Она сама объявила войну короне, ослушавшись воли своего короля и брата! — холодно парировал Дадли. — Это необходимо. Дабы любой, кто задумает её поддержать, знал: он помогает не законной наследнице, а государственной преступнице.
— Где доказательства её «мятежа», кроме слухов? — подняла на него глаза Джейн. Её собственная смелость пугала её. — Где официальные донесения от шерифов? Где пленные из её «армии»? Я вижу лишь обвинения. Я, как королева, требую доказательств, прежде чем клеймить дочь короля Генриха изменницей.
Дадли замер. Его скулы напряглись. Он не ожидал такого сопротивления от юной девушки. Публичный скандал, открытый отказ королевы подписать ключевой документ было провалом. Это подрывало весь фасад легитимности, который они так старательно выстраивали.
— Время — наш главный враг, ваше величество, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то вроде угрозы. — Юристы всё проверили. Каждый день даёт ей силу. Пока вы здесь размышляете о доказательствах, она собирает армию.
— Тогда принесите мне доказательства вместе с документами, — стояла на своём Джейн, чувствуя, как дрожат колени под столом. — Без них моя подпись — лишь пустой звук. И ваше обвинение — тоже.
Они смерили друг друга взглядом — хрупкая беззащитная девушка и самый могущественный и опытнейший человек Англии. В его глазах бушевала ярость, но поверх неё — холодный расчёт. Скандал сейчас был опаснее, чем задержка на день. Он сдержанно поклонился, схватил со стола неподписанный указ и вышел, не сказав ни слова. Это была её первая маленькая победа. От которой стало только горше и страшнее.
Вечером, когда свинцовые сумерки заползали в комнату, а писцы наконец удалились, она сидела, глядя на свои пальцы, испачканные чёрными, въевшимися чернилами. Они казались ей пятнами крови. Войну вели не мечами, а перьями. И каждый крючок её подписи мог означать чью-то смерть или разорение.
Дверь тихо приоткрылась. Вошла не служанка, а пожилая женщина в тёмном платье и белом чепце — Маргарет, жена одного из йоменов стражи, иногда убиравшая покои. Она не поднимая глаз, быстро подмела уже чистый пол у камина и, проходя мимо стола, будто нечаянно, смахнула на пол маленький, туго свёрнутый клочок бумаги.
Когда дверь закрылась, Джейн, сердце колотясь, подняла его. Бумага была грубой, без герба. Она развернула её. Почерк был неровным, торопливым, выведенным неумелой рукой:
«Слух идёт с моря. Корабли в Грейвсенде не пустили на борт королевских герольдов. Капитаны говорят: «Мы присягнули королеве Марии, иной не знаем». В Норфолке всё восточное побережье за Марию»
Бумага выпала из её пальцев и зашуршала, падая на ковёр. Воздух в комнате стал ледяным. Всё, о чём она догадывалась, все её худшие опасения — были правдой. Заговор проваливался. Флот — опора Дадли, его главная сила — отказывался повиноваться. Провинции поднимались не за неё, Джейн, а за Марию. Её «королевство» сжималось до размеров Тауэра.
За окном, на стене Тауэра, вновь застучали шаги караула. Раз-два. Раз-два. Но теперь этот звук был не просто тюремным маршем. Это был бой отступающего барабана. Это был отсчёт её последних часов.
Пятая глава книги «Джейн Грей. Королева девяти дней»
Друзья, напишите, будет ли интересно прочитать продолжение?
Первую главу можно прочитать здесь
Вторую главу можно прочитать здесь
Третью главу можно прочитать здесь
Четвертую главу можно прочитать здесь
Сноски к главе 5-й
¹ Шапочка-худ — характерный женский головной убор эпохи Тюдоров, особенно популярный в первой половине XVI века. Он имел треугольную или трапециевидную форму каркаса, покрытого тканью, и часто дополнялся вуалью.
² Король-консорт — титул, присваиваемый супругу царствующей королевы. Титул был в основном почётным, и его объём полномочий определялся специальным парламентским актом или волей самой королевы.
³ Фрамуга — верхняя горизонтальная часть дверной или оконной коробки, неподвижная перекладина над дверным полотном.
⁴ Джентри — нетитулованное мелкое и среднее дворянство в Англии. Их благосостояние зависело от владения земельных угодий.