Сад в Челси был небольшим, ухоженным, по периметру обнесенный каменными стенами. Утро выдалось тихим и влажным, туман стелился над Темзой, приглушая звуки просыпающегося города. Джейн сидела на простой деревянной скамье под старым тисом, но книга лежала на коленях нераскрытой. Пальцы её скользили по прохладному, слегка шершавому сафьяну переплёта — это был Псалтырь, подарок Эйлмера. Слова смешались в голове в единый гул: клятва, бремя, долг, вера.
Шаги на дорожке заставили её вздрогнуть. Она ожидала служанку с завтраком, но увидела супруга Гилфорда. Он был одет для верховой прогулки — в коричневый дублет и высокие сапоги, — но, кажется, никуда не спешил. Он стоял, разглядывая подстриженный куст самшита, будто видя его впервые.
— Вам не спится, Джейн? — спросил он без обычной светской интонации.
— А вам? — отозвалась она, не глядя на него.
— Мне снятся лошади, — задумчиво сказал он, подходя ближе и садясь на дальний конец скамьи. — Странно. Обычно снятся турниры, пиры… а тут просто лошади. Стоят в поле и смотрят на меня. Как будто ждут, когда я выберу одну, чтобы куда-то ехать. Но я не знаю дороги. Такие сны меня пугают.
Джейн подняла на него взгляд. В утреннем свете его лицо, обычно столь безупречное и самодовольное, казалось уставшим и задумчивым — слишком задумчивым для той роли, что им отвели.
— Вы верите в этот замысел, милорд? — спросила она прямо. — В то, что я должна быть королевой?
Гилфорд вытянул ноги, разглядывая узор на голенищах сапог.
— Я верю в то, что вижу. Мой отец верит в это. Ваш отец верит. Король… оказывает доверие. — Он замолчал, подбирая слова. — Я не думаю, что наша вера или неверие что-то изменят. Колесо истории уже запущено. Осталось только крепко держаться, чтобы не сбросило под обод.
— Это цинично.
— Это практично, — поправил он тихо. — Я научился этому. Когда тебя ставят в центр игры, в которую не просил играть, лучшая стратегия — не делать резких движений. Чувствуете и вы то же, не так ли? Эта… тишина перед бурей. Как сейчас в саду.
Он был прав. Тишина была неестественной, густой, звенящей. Даже птицы пели как-то робко.
— Я дала Эдуарду слово, — прошептала Джейн, сжимая переплёт. — Но я думала… я надеялась, что будет иной путь. Что он выздоровеет. Что всё как-то само…
— Ничто не разрешается само собой, — перебил Гилфорд, и в его голосе впервые прозвучала горькая уверенность. — Особенно при дворе. Особенно когда речь идет о короне. Вы умней меня, миледи. Вы должны были понять это первая.
В этот момент тишину разорвал отдалённый, но стремительно приближающийся грохот. Чёткий, дробный стук множества копыт по мостовой, лязг доспехов, грубые окрики. Гилфорд мгновенно встал, его лицо напряглось. Джейн почувствовала, как леденеет кровь. Это были не обычные всадники.
Ворота в стене сада с грохотом распахнулись. В проёме, окутанные клубами пыли и утреннего тумана, возникли фигуры. Впереди — её отец, герцог Саффолк, на вороном коне. Лицо его было бледно от напряжения, но глаза горели лихорадочным блеском. Рядом, тяжело сойдя с лошади, был Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский, в дорожном плаще поверх сутаны. Его учёное, аскетичное лицо выражало непреклонную решимость. За ними — вооружённая стража в ливреях Дадли и Греев.
Генри Грей соскочил с седла, его сапоги глухо ударились о землю. Он не стал церемониться.
— Джейн! — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Время пришло.
Она медленно поднялась, чувствуя, как дрожат колени.
— Что… что случилось, отец?
— Его величество король Эдуард отошёл к Господу вчера вечером, — громко, чтобы слышали все присутствующие слуги, уже столпившиеся у дверей дома, объявил Кранмер. В его голосе не было скорби — лишь торжественная тяжесть. — Страдания его Величества окончены. Да упокоится его душа.
Мир вокруг Джейн поплыл. Она ухватилась за спинку скамьи. Так вот оно. Конец отсрочки.
— Теперь, — продолжал герцог Грей, делая шаг вперёд, — в силу законного «Завещания о наследовании», подписанного покойным государем и скреплённого печатью королевства, единственной законной наследницей престола Англии и Ирландии объявляется… — он сделал паузу, наполняя её непереносимой тяжестью, — …леди Джейн Грей, правнучка короля Генриха Седьмого, наша возлюбленная дочь.
И с этими словами он, могущественный герцог Саффолк, опустился перед дочерью на одно колено. За ним, как по команде, встали на колени Кранмер и вся стража. Даже слуги у дверей повалились ниц.
Джейн отшатнулась, как от удара.
— Встаньте! — её голос сорвался на крик. — Встаньте, ради Бога! Что вы делаете? Это безумие!
— Закон выражен в завещании короля, Джейн! — поднял на неё пылающий взгляд отец, не вставая. — Ты — королева по его воле! Твой долг принять это!
Томас Кранмер поднял голову. Его глаза, проницательные и усталые, смотрели на неё безжалостно.
— Дочь моя. Леди Джейн. Это не вопрос желания. Это вопрос божественного провидения. Господь призвал юного Иосию¹, дабы тот правил Израилем. Он призвал Девору², дабы та судила народ. Он призывает тебя ныне, чтобы сохранить свет истинной веры в этом королевстве. Твоя учёность, твоё благочестие — не случайны. Они — твой щит и твой скипетр.
— Вы говорите как Дадли! — в отчаянии воскликнула она, обводя взглядом этих людей, заперших её в тисках их логики. Она увидела Гилфорда, всё ещё стоявшего у скамьи. Тот не встал на колени. Он смотрел на отца в толпе стражников, на её отца, и его лицо было бледным. — Гилфорд! Скажи же им! Скажи, что это безумие!
Все взгляды устремились на супруга. Он замер, пойманный в ловушку. Его губы дрогнули. Гилфорд посмотрел на её полное ужаса лицо, потом на суровое лицо своего отца, которого, видимо, ждали среди прибывших.
— Я… — голос его сорвался. Он сглотнул. — Мне кажется, миледи… что отказ теперь… лишь усугубит наше положение. Давайте примем вместе это бремя.
Генри Грей поднялся с колен. Его лицо исказила гримаса ярости.
— А как же твоё слово, Джейн! Ты дала слово умирающему королю! Ты поклялась ему перед Богом! Неужели ты — клятвопреступница? Неужели ты предашь его последнюю волю, нас, твою семью, дело истинной веры? Хочешь ли ты, чтобы на нашей крови лежало твоё малодушие?
Каждое слово било, как молот. Клятва. Семья. Вера. Они выстроили вокруг неё стену из самых священных для неё понятий и теперь грозили раздавить этими же камнями.
Джейн закрыла глаза. Перед ней всплыло лицо Эдуарда, его горящие глаза, его горячая, исхудавшая рука в её ладонях. «Спаси Англию». Она дала слово. И теперь это слово превращалось в петлю.
Её молчание, её безвольный, побелевший вид, её тихий, надломленный вздох — всё это они восприняли как знак. Как капитуляцию.
— Да здравствует королева Джейн! — громко, срывающимся голосом крикнул кто-то из стражников.
Крик был подхвачен, но без радости, с нервной, вымученной силой. Генри Грей повернулся к слугам.
— Готовьте покои вашей государыни! Она едет в Тауэр для подготовки к коронации!
Джейн стояла, не двигаясь, глядя, как тихий утренний сад наполняется чужими, грубыми людьми, как её будущее, её жизнь, её сама объявляются собственностью короны, которую она не желала. Гилфорд осторожно подошёл и молча предложил ей руку. Она не взяла её. Она просто смотрела, как архиепископ Кранмер благословляет это безумие, а её отец отдаёт приказы, и понимала — с этого мига она перестала быть Джейн. Она стала «её величеством». И это было самым страшным, что с ней могло случиться.
Процессия двинулась к Тауэру по Флит-стрит, и почти сразу стало ясно, что это не триумфальное шествие. Народ, сбившийся по обеим сторонам узкой, пыльной улицы, не кричал и был сбит с толку. Мужчины, женщины в чепцах, мастеровые с застывшими в саже лицами — все смотрели на этот странный кортеж: юную, бледную как полотно девушку в неподъёмном парчовом платье с горностаевой опушкой, в карете с гербами Дадли и Греев, окружённую конными стражниками с обнажёнными алебардами.
Джейн смотрела в крошечное окошко кареты. Она видела не любопытство в этих взглядах, а недоумение, страх, а кое-где — скрытую злобу.
Их встречали у башни Байворд не как государей, а как осаждённых, впускаемых в крепость. Решётчатые ворота с грохотом поднялись, пропустили карету и всадников, и с тем же окончательным лязгом опустились за ними. Звук эхом прокатился по внутреннему двору, заглушив на мгновение даже крики чаек над Темзой.
Просторные покои в королевских апартаментах действительно были роскошны. Гобелены с библейскими сценами покрывали стены, на столе стоял серебряный кувшин с водой и оловянные тарелки с холодной дичью, в камине потрескивал огонь. Но окна, пусть и с массивными ставнями и дорогим стеклом, были узки и высоки от пола, а за ними виднелись лишь серая каменная кладка другой башни и кусочек неба.
Леди Франсес уже была там. Она ходила по комнате, касаясь руками тяжёлой ткани балдахина над кроватью, кивая в такт своим мыслям.
— Наконец-то, — произнесла она, и в её голосе звучала непривычная, почти дрожащая от торжества нота. — Наконец наше право по крови признано. Эти стены помнят королей. И теперь примут тебя.
Джейн сбросила с плеч накидку и подошла к окну. Внизу, на внутреннем дворе, группа стражников в алых камзолах йоменов³ переходила с поста на пост. Их шаги отдавались чёткими, размеренными ударами.
— Признано кем, матушка? — спросила она, не оборачиваясь. — Этими камнями? Они помнят не только королей. Они помнят узников. И казни. Чувствуешь разницу между резиденцией и тюрьмой? Или для тебя она стёрлась?
Франсес резко обернулась.
— Не говори так, Джейн! Ты — королева. И дело твоих подданных повиноваться тебе. Однако не следует монаршей особе проявлять слабость в великую минуту.
В дверь, не постучав, вошёл герцог Нортамберленд. Он небрежно склонил голову, скорее из вежливости, чем из почтения.
— Ваше величество. Надеюсь, эти покои вам нравятся. Завтра утром Совет принесёт вам присягу. После этого архиепископ Кранмер обсудит детали церемонии. А сегодня… вам следует отдохнуть и собраться с мыслями.
Он говорил ровным, деловым тоном, словно отдавал распоряжения управителю поместья.
— А также, — продолжил он, — завтра будут подготовлены первые указы для вашей подписи. О признании завещания покойного короля. О предании суду мятежников. О созыве парламента.
Джейн медленно отвернулась от окна и посмотрела прямо на него. В её усталом, бледном лице загорелась искра того самого упрямства, что когда-то защищало её в библиотеке Брэдгейта.
— Мятежников, милорд герцог? Кого вы имеете ввиду?
Дадли слегка наморщил лоб, будто вопрос был досадной помехой.
— Тех, кто осмелится оспаривать волю короля Эдуарда и ваш законный титул. Их имена вам представят.
— А где Мария? — спросила Джейн, не меняя тона. — Где моя кузина, принцесса, которую парламентским актом назвали наследницей?
В комнате повисла тишина. Леди Франсес замерла. Гилфорд, стоявший у камина, перестал мять в руках кружевной платок. Дадли не моргнул. Его пронзительный взгляд стал ещё холоднее.
— Принцесса Мария, — произнёс он с лёгким ударением на «принцесса», — находится под защитой короны. О её благополучии не беспокойтесь. Она получит возможность принести присягу законной королеве.
Он не сказал ничего конкретного, но в этой уклончивости была чудовищная ясность. Мария была на свободе. Мария не подчинилась. Мария могла стать знаменем. Война, о которой Джейн думала в саду, уже не была угрозой. Она началась. И первым выстрелом в этой войне был её собственный въезд в Тауэр.
— Я понимаю, — тихо сказала Джейн, и в её голосе не было ни страха, ни покорности. Была лишь ледяная, окончательная усталость от понимания. — Благодарю вас, милорд. Вы можете идти.
Это было сказано с такой неожиданной, естественной властью, что Дадли на секунду остолбенел. Он кивнул, чуть резче, чем нужно, и вышел.
Ночь наступила быстро, поглотив скудный свет из оконных проёмов. Мать, прочтя ей долгую нотацию о поведении, удалилась в свои комнаты. Джейн осталась одна.
Служанки помогли ей раздеться и уложили в огромную кровать под тёмно-бардовым балдахином. Она лежала, прислушиваясь. За стенами, где-то далеко, били часы, отмеряя четверти. Ближе, прямо под окнами, слышался мерный шаг караула. Раз-два. Раз-два.
Девушка понимала теперь с совершенной, беспощадной ясностью. Скипетр, который ей должны были вручить, был выкован из того же металла, что и решётка на воротах Байворд. Она взошла не на трон, а на эшафот, растянутый во времени на дни, которые ей оставалось провести в этих каменных стенах.
Джейн закрыла глаза, и перед ней всплыл не образ короны, а старая, потёртая гравюра из отцовского фолианта: плаха, палач, слепая женщина в белом, ощупывающая воздух. И холодный, тяжкий обруч, сдавивший её лоб, был не золотым венцом, а стальным ободом той самой повязки, что отделяет мир от вечной тьмы. Первая ночь королевы началась...
Четвертая глава книги «Джейн Грей. Королева девяти дней»
Первую главу можно прочитать здесь
Вторая глава здесь
Третья глава здесь
Художник Поль Деларош
Друзья, напишите, будет ли интересно прочитать продолжение?
Сноски к главе 4-й
¹ Господь призвал юного Иосию — Отсылка к ветхозаветному царю Иосии (640–609 гг. до н. э.), который взошёл на престол Иудеи в восемь лет. Согласно Библии, он был благочестивым царём, инициировавшим крупную религиозную реформу и восстановившим служение в Иерусалимском храме. Кранмер проводит параллель между юным, благочестивым королём-реформатором Эдуардом и Иосией, а также намекает на юность Джейн.
² Он призвал Девору, дабы та судила народ — Девора — пророчица и судья Израиля, персонаж Ветхого Завета. Она единственная женщина-судья, описанная в Библии, которая возглавила народ в войне и принесла ему мир на сорок лет. Кранмер использует этот пример, чтобы легимитизировать право Джейн на высшую власть в государстве, что было нетипично для XVI века.
³ Стражники в алых камзолах йоменов — Йомен-стражники (Yeomen Warders), также известные как «бифитеры» — церемониальная стража лондонского Тауэра. Их ярко-алая с золотом форма, введённая при Тюдорах, стала историческим символом крепости. Несмотря на парадный вид, они выполняли и реальные охранные функции.