Вызов ко двору для молодой четы пришёл не из обычных покоев в Уайтхолле, а из королевских апартаментов в Гринвиче, и это само по себе говорило о многом. Послание было кратким, подписанным рукой государственного секретаря Уильяма Сесила, и предписывало лорду и леди Дадли немедленно прибыть ко двору.
А в сорока милях к северо-востоку от Лондона, в своём поместье Хансдон, принцесса Мария, старшая дочь покойного короля Генриха VIII, находилась в маленькой домашней капелле. Она стояла на коленях перед переносным алтарём, где в богато украшенном окладе мерцала древняя испанская икона Девы Марии. Её губы беззвучно шептали латинские молитвы. Лицо, измождённое годами унижений, болезней и непреклонной веры, в минуты молитвы обретало странное, суровое спокойствие.
В капеллу, нарушая тишину, осторожно вошла Сьюзен Клэренс, её старая, преданная камеристка.
— Ваше высочество… — женщина заколебалась.
Мария закончила молитву, осенила себя крестом и медленно поднялась. Её чёрное, строгое платье шуршало о каменный пол.
— Что случилось, Сьюзен? Ты дрожишь.
— Гонец… из Лондона. От монсеньора де Шандосе. — Шандосе был имперским послом, её главной связью с внешним миром и двоюродным братом, императором Франции Карлом V.
Мария не изменилась в лице, но её рука непроизвольно сжала чётки.
— Веди его в мой кабинет. И никому ни слова.
Гонец, переодетый купцом, был пылен и смертельно устал. Он вручил ей маленький, запечатанный воском пакет. Мария немедля разломила печать. Письмо было кратким, шифрованным, но смысл его был ясен как день: «Состояние короля Эдуарда безнадёжно. Кончина ожидается со дня на день. Герцог Нортамберленд и Совет держат его в изоляции. Опасайтесь немедленного удара по вашей особе. Ваш титул наследницы отрицается. Рекомендуем немедленно переместиться в более безопасное место, под защиту ваших сторонников в Восточной Англии».
Минуту в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием гонца и треском поленьев в камине. Лицо Марии стало похоже на маску из жёлтого воска. Она медленно подошла к окну, глядя на темнеющие поля её поместья.
— Так он умирает, — произнесла она тихо, больше для себя. — Мой младший брат. Ребёнок, отравленный ересью. Его душу уже не спасти.
Она обернулась, и в её тёмных, глубоко посаженных глазах зажёгся холодный, несгибаемый огонь.
— И эти выскочки, эти новые люди во главе с Дадли, думают, что могут забрать корону, данную мне Богом и законом? Они думают, что могут лишить Англию её истинной веры?
Её голос, тихий и хриплый от постоянных болезней, внезапно набрал силу, ту самую силу, что позволила ей выстоять против воли её отца и гонений при дворе брата.
— Нет, Сьюзен. Нет. — Она повернулась к камеристке. — Я — законная дочь Генриха Тюдора и Екатерины Арагонской, законная принцесса Уэльская. Акт о престолонаследии, подписанный моим отцом и утверждённый парламентом, называет меня наследницей после Эдуарда. Никакая бумага, вырванная у умирающего мальчика еретиками, не перечеркнёт волю короля и волю Божью.
Она подошла к столу, взяла перо. Рука её не дрогнула.
— Гонец будет накормлен и получит свежую лошадь. Я напишу ответ Шандосе. А тебе, Сьюзен, прикажи готовить мой выезд. Мы едем не на север. Мы едем в Кенингхолл, в Норфолк. Мой народ в Восточной Англии остались верны старой вере и законной наследнице. Мы дадим жесткий ответ семейству Дадли.
*****
Дорога в Лондон в конце июня была испытанием. Солнце, висевшее в белёсом небе, выжигало последнюю зелень с обочин. Пыль, поднятая копытами их конного эскорта и колёсами тяжёлой семейной кареты, стояла неподвижным рыжеватым облаком, проникая сквозь щели в кожаном пологе. Джейн, в строгом дорожном платье из светло-серой камлотной шерсти, сняла перчатки и пыталась освежить лицо влажным, пропитанным розовой водой платком, но тот уже давно высох.
Гилфорд, одетый с неприличною для пути лёгкостью — в камзол из голубой фламандской ткани с разрезами, — казался удивительно свеж. Он не смотрел в окно на унылую череду полей и придорожных дубов. Молодой супруг смотрел на жену. Это был новый, непривычный вид его внимания — не рассеянный, а изучающий.
— Как вы думаете, милорд, зачем нас вызывают? — наконец спросила она, не в силах больше выносить это тягостное путешествие в тишине.
Гилфорд пожал плечами, поправляя кружевные манжеты.
— Король, должно быть, пожелал увидеть своих счастливых родственников. Или герцог, отец мой, решил представить нас Совету. Не изнуряйте себя догадками, Джейн. Лондон всегда найдёт, как развлечь.
Но Лондон, в который они въехали через Ладгейт, встретил их не развлечениями, а странной, приглушённой суетой. На улицах было многолюдно, но люди говорили тихо, сбившись в кучки, бросая быстрые взгляды на кортеж с гербом Дадли. В воздухе висело ожидание, густое, как лондонский смог.
Их не повезли в общественные покои, а провели через потайной внутренний двор прямо в личные апартаменты герцога Нортамберленда в одном из крыльев дворца. Комната была сумрачной, ставни полузакрыты. В ней, кроме самого герцога, находились отец Джейн, Генри Грей, и еще несколько человек из ближнего круга — граф Пемброк, маркиз Нортгемптон. Лица у всех были напряжённые, сосредоточенные.
Джон Дадли, герцог Нортамберленд, встал из-за стола, заваленного бумагами. Он был невысок, но его осанка и острый, пронзительный взгляд компенсировали рост. Он излучал энергию, но сегодня это была энергия сжатой пружины.
— Добро пожаловать, дети мои, — сказал он, и его голос звучал мягко, но без теплых ноток. — Садитесь. Время коротко.
Гилфорд с привычной небрежностью опустился в кресло. Джейн осталась стоять.
— Что происходит, милорд? — спросила она, обращаясь к свекру. — Его величество…
— Его величество при смерти, — холодно и прямо оборвал её Дадли. В комнате воцарилась гробовая тишина. — Врачи дают ему несколько дней, от силы недель. Лихорадка пожирает его. Англия стоит на пороге кризиса.
Генри Грей подошёл к дочери.
— Джейн. Дитя моё. Настал час твоего долга.
— Какого долга, отец? — её голос прозвучал чужим шёпотом.
— Долга перед королём, который вырастил и благословил тебя, — вступил Дадли, подходя ближе. Его глаза, маленькие и пронзительные, буравили её. — Эдуард, наш благочестивый государь, не желает оставить свой народ на растерзание папистского влияния. Его сестра Мария… вы знаете, что она сделает. Она отменит все реформы, предаст огню истинных служителей Божьих, ввергнет Англию в пучину суеверий. Она — незаконнорождённая, и король имеет право лишить её престола.
Джейн почувствовала, как ноги подкашиваются. Она догадывалась, к чему клонят эти речи, но отказывалась верить.
— Его величество… он сам… того желает? — выдавила она.
— Он того желает более всего на свете! — воскликнул её отец. — Эдуард составил завещание. «Завещание о наследовании». В нём он объявляет своими наследницами… тебя, Джейн, и твоих потомков. Ты, его двоюродная сестра, протестантка, воспитанная в истинной вере, — единственная, кому он доверяет своё дело.
Герцог Нортамберленд кивнул, скрестив руки на груди.
— Документ уже подписан королём и скреплён печатью. Его подписали и мы все, члены Тайного Совета, — он жестом указал на присутствующих, и те в один голос пробормотали согласие. — Законность неоспорима. Но нужна твоя воля, дитя. Твоё согласие принять это бремя.
Комната поплыла перед глазами. Джейн ухватилась за спинку ближайшего кресла.
— Моё согласие? На что? На… корону? Вы говорите об узурпации! О гражданской войне! Мария имеет поддержку в народе, она законная наследница по акту парламента…
— Акт парламента может быть изменён волей короля! — резко парировал Дадли, теряя терпение. — Народ? Народ пойдёт за тем, у кого сила и право. Право даёт тебе кровь Тюдоров. Силу даст тебе наш Совет, армия и флот. Мария — лишь мятежница, ослушавшаяся воли своего государя и брата.
Гилфорд, до сих пор молчавший, вдруг тихо засмеялся. Все взгляды устремились на него.
— Простите, — сказал он, всё ещё улыбаясь своей красивой, бессмысленной улыбкой. — Это всё так… грандиозно. Моя супруга — королева. Забавно.
Его отец бросил на него взгляд, полный такого холодного презрения, что Гилфорд мгновенно смолк, покраснев.
— Это не игра, сын мой, — прошипел Дадли. — Это судьба королевства. И ваша с ней судьба тоже.
Он снова повернулся к Джейн, и теперь его тон стал нарочито мягким, почти отеческим, но от этого не менее страшным.
— Джейн. Вспомни свою клятву королю. Вспомни его слова в Брэдгейте. Он умолял тебя сохранить веру. Теперь он умоляет тебя об этом со смертного одра. Ты откажешь ему? Ты предашь его последнюю волю?
— Мне нужно… мне нужно увидеть короля, — прошептала она. — Услышать это из его уст.
Генри Грей и Дадли обменялись быстрым взглядом.
— Это невозможно, — сухо сказал её отец. — Его величество слишком слаб для волнений. Его воля выражена в документе. Этого достаточно. Нам нужен твой ответ, Джейн.
В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошёл сэр Джон Эйлмер. Его лицо было бледным, а глаза опущены. Он держал в руках толстый, в кожаном переплёте фолиант — Библию.
— Леди Джейн, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я принёс это для напутствия. Чтобы вы могли помолиться и найти в Писании… силу для принятия верного решения.
Джейн обвела взглядом комнату — эти жадные, напряжённые лица, красивого мужа, отца, и учителя, опустившего глаза. У неё не было выбора. Вернее, выбор был между одной формой рабства и другой. Между участью покорной жены в тени Дадли — или коронованной марионетки на троне, за который придётся бороться и умирать.
Она закрыла глаза. Перед ней встал образ бледного юноши с горящими глазами, говорившего о царстве Божьем на земле. Он просил её о подвиге. А эти люди предлагали ей авантюру, прикрытую его именем.
Но что, если они правы? Что если это единственный шанс?
Она медленно открыла глаза.
— Я… — голос сорвался. Она сглотнула ком в горле. — Я не могу решить так, сгоряча. Дай мне эту ночь. Чтобы помолиться.
Дадли изучающе посмотрел на неё, затем кивнул.
— Одну ночь. Завтра утром мы должны дать ответ Совету. Помни, Джейн, — его голос стал тихим и острым, как лезвие. — От твоего слова теперь зависят жизни тысяч людей. И твоя собственная душа.
Джейн отвели в покои неподалеку. Библия Эйлмера лежала на столе. Но она не открывала её. Она стояла у окна, глядя на башни Тауэра, чьи силуэты чернели на закатном небе. Цитадель королей. И, возможно, её будущая тюрьма. Воздух был тяжёл от предчувствия бури. Заговор уже не витал в воздухе — он материализовался в стенах этой комнаты, в подписанном пергаменте, в требовании, на которое у неё не было права ответить «нет».
*****
Аудиенцию по требованию Джейн все же назначили на поздний вечер, когда в коридорах Гринвичского дворца воцарилась тревожная, приглушённая тишина. Дверь в королевские покои открыл не церемониймейстер, а личный врач короля, доктор Оуэн, человек с усталым, потухшим лицом. Он молча отступил, пропуская её внутрь.
Комната была затемнена. Тяжёлые штофные занавеси на окнах не пропускали летнего света, лишь один трёхсвечник горел у массивной кровати с балдахином.
Эдуард лежал на подушках, и при слабом свете свечей он казался не живым человеком, а восковой фигурой. Его белокурые волосы, всегда такие ухоженные, были тусклы и прилипли ко лбу. Лицо, некогда оживлённое, стало прозрачным, почти просвечивающим, с синеватыми тенями под закрытыми глазами. На одеяле лежала его рука — тонкая, с чётко проступающими суставами и синими прожилками.
— Ваше величество… — прошептала Джейн, замирая у порога. Её охватила волна такого острого сострадания, что забылись все страхи и обиды.
Ресницы Эдуарда дрогнули. Он медленно открыл глаза. И в этих глазах, глубоко запавших, но всё ещё ярко-голубых, вспыхнула искра — не королевского величия, а болезненного, лихорадочного узнавания.
— Джейн… — его голос был хриплым шёпотом, едва различимым. Он попытался приподняться, но слабость пригвоздила его к постели. — Подойди. Ближе. Оставьте нас, доктор.
Врач поклонился и бесшумно вышел. Джейн приблизилась к ложу, опускаясь на колени на холодный дубовый пол, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Ты пришла, — выдохнул он, и его губы дрогнули в подобии улыбки. — Я боялся… они не позволят. Они боятся, что ты… увидишь.
— Я вижу друга, — тихо сказала Джейн, и горло её сжалось. — А не короля.
— Друг… — он повторил слово, как что-то давно забытое и драгоценное. — Да. В Брэдгейте, среди книг… там мы были друзьями. Ты помнишь наш спор о Кальвине? Ты тогда… поправила меня.
— Я была дерзка.
— Ты была права. Ты всегда искала правду. Только правду. — Он замолчал, собрав силы. Дыхание его было поверхностным и частым. — А теперь… теперь я должен просить тебя о величайшей лжи. Или о величайшей истине? Сам уже не разберу.
Он закрыл глаза, и на секунду она подумала, что он потерял сознание. Но он снова заговорил, и теперь в его шёпоте прозвучала отчаянная сила.
— Они показали тебе «Завещание»?
— Да, ваше… да, Эдуард.
— И ты думаешь, это лишь игра Дадли и твоего отца. Политика. Узурпация.
— Разве нет? — вырвалось у неё, хотя разум твердил, что спорить с умирающим королём нельзя.
— Нет. — Он открыл глаза, и в них горел тот самый фанатичный огонь, который она помнила. — Это моя воля. Моя последняя воля. Я не мог… я не могу оставить свой народ на растерзание. Мария… она сожжёт всё. Всё, что мы строили. Она вернёт страну под флаг Рима. Она зальёт Англию кровью истинных христиан. Я это знаю. Я это вижу.
Он схватил её руку. Его пальцы были сухими и горячими, как прутики из печки.
— Ты должна занять трон, Джейн. Не ради короны. Ради веры. Только ты. У тебя ум… и душа. Ты не позволишь им свернуть с пути. Ты сохранишь свет… который я… который мы с тобой пытались зажечь.
— Но я не могу! Я всего лишь хрупкая девушка! У меня нет ни ума, ни мудрости, ни… права!
— Право даст тебе Бог, — страстно прошептал он, сжимая её руку так, что стало больно. — А мудрость… ты найдёшь в Писании. Как всегда находила. Прошу тебя. Не как король, а как друг. Как брат во Христе. Спаси Англию. Спаси её от тьмы, в которую я… в которую я не смог впустить свет до конца.
Его силы иссякли. Он откинулся на подушки, дыхание стало прерывистым. Но взгляд не отпускал её.
— Дай мне слово, Джейн. Дай мне слово, что ты примешь это бремя. Что ты будешь бороться. Хотя бы попытаешься. Чтобы моя смерть… не была напрасной.
Она медленно подняла его холодную руку и прижала к своему лбу в жесте, который был больше, чем покорность. Это была клятва.
— Даю тебе слово, — сказала она, и каждый звук давался ей ценой невероятного усилия. — Я приму то, что ты мне оставляешь. И буду стараться… быть достойной твоего доверия. И истинной веры.
Он закрыл глаза. На его исхудавшем лице появилось выражение несказанного облегчения, почти блаженства.
— Благодарю… — прошептал он. — Теперь я могу… отойти с миром. Бог да хранит тебя, моя… сестра. И Англию.
Его рука обмякла в её руке. Доктор Оуэн, будто почувствовав это, вошёл и молча указал ей на дверь.
Джейн поднялась и вышла в коридор, где её уже ждали отец и Дадли. Они смотрели на неё вопросительно, жадно.
— Она дала слово королю, — громко, на всю галерею, произнёс доктор из глубины комнаты.
На лицах заговорщиков расцвело торжество. Джейн же, проходя мимо них, не видела их. Она шла, ощущая на своих плечах тяжесть, в тысячу раз превышавшую вес парчовой мантии, которую ей вот-вот наденут. Она дала клятву умирающему. И эта клятва, вырванная любовью и жалостью, связала её прочнее любых цепей. Теперь путь назад был отрезан. Она обрекла себя на трон.
Третья глава книги «Джейн Грей. Королева девяти дней»
Первую главу можно прочитать здесь
Вторую главу можно прочитать здесь
Художник Поль Деларош
Друзья, напишите, будет ли интересно прочитать продолжение?