Алексей Андров|Писатель

Она не готовилась быть фараоном. Она готовилась быть вдовой. Храм Карнака¹ в ту ночь казался высеченным не из камня, а из тишины. Сотни факелов погасили. Только редкие масляные светильники горели вдоль стен, и их язычки вздрагивали каждый раз, когда ветер с Нила пробирался сквозь колоннаду. Тутмос Второй² лежал на ложе из чёрного дерева, облачённый в одежды, в которых уходят к Осирису³. Его лицо, при жизни одутловатое и бледное, теперь казалось умиротворённым. Жрецы-врачеватели разводили руками: «Сердце отказало, госпожа...

Ветер с Черного моря гулял по улочкам Херсонеса¹, забираясь в окна глинобитных домов и принося с собой солёную свежесть. В небольшой келье, освещённой неровным светом лампады, двое братьев склонились над дубовой дощечкой, залитой воском. Фигура Константина-философа, младшего, которого все звали Кириллом², была подобна натянутой струне; его глаза, привыкшие к чтению греческих и латинских свитков, горели лихорадочным блеском. Рядом, мощный и невозмутимый, сидел Мефодий, бывший воин и управитель, а ныне — его правая рука и опора...

Она не хотела замуж за фараона. Но дочь царя хеттов не имела права на «желания». Её мир измерялся границами царства Хатти¹ и весом политических союзов. В её покои принцессы во дворце Пудухепа, царица-мать, вошла без стука. В руках у неё было небольшое зеркало из полированной бронзы. Его рукоять, холодная и тяжёлая, была выполнена в виде кобры — урея², священного символа фараонов. Символ, чуждый Хеттскому царству. — Твой отец и великий царь Египта договорились, — сказала Пудухепа, ставя зеркало на столик из кедра...

Утро четвёртого дня началось с обычного ритуала: в кабинет внесли свечи, разложили на дубовом столе перья, чернильницу и увесистую государственную печать. Джейн сидела, положив ладони на столешницу, и ждала. Сегодняшний день должен был быть богат на посетителей. Первым явился сэр Эдмунд Пекхэм, канцлер казначейства. Человек сухой, с лицом, напоминавшим сморщенное зимнее яблоко, и глазами, которые видели не людей, а колонки цифр. Он поклонился с математической точностью. — Ваше величество. По вашему...

Утро в Тауэре началось не со звона колоколов, а с тяжёлого стука в дверь. Это были не служанки, а двое йоменов стражи в алых камзолах с гербом Тюдоров на груди. — Его преосвященство архиепископ Кентерберийский...

Сад в Челси был небольшим, ухоженным, по периметру обнесенный каменными стенами. Утро выдалось тихим и влажным, туман стелился над Темзой, приглушая звуки просыпающегося города. Джейн сидела на простой деревянной скамье под старым тисом, но книга лежала на коленях нераскрытой. Пальцы её скользили по прохладному, слегка шершавому сафьяну переплёта — это был Псалтырь, подарок Эйлмера. Слова смешались в голове в единый гул: клятва, бремя, долг, вера. Шаги на дорожке заставили её вздрогнуть. Она ожидала служанку с завтраком, но увидела супруга Гилфорда...

Вызов ко двору для молодой четы пришёл не из обычных покоев в Уайтхолле, а из королевских апартаментов в Гринвиче, и это само по себе говорило о многом. Послание было кратким, подписанным рукой государственного секретаря Уильяма Сесила, и предписывало лорду и леди Дадли немедленно прибыть ко двору...

Джейн стояла перед отцовским столом, чувствуя, как накрахмаленный воротник её простого серого платья врезается в кожу. Её вызвали в кабинет сразу после утренней молитвы, не дав даже позавтракать. Герцог Генри Грей, вернувшийся из Лондона накануне глубокой ночью, имел вид не столько уставшего, сколько выкованного из одного цельного куска решимости. — Садись, Джейн, — сказал он, не глядя на неё, водя пером по разложенной карте каких-то владений. Джейн опустилась на краешек дубового стула, положив руки на колени...

Атмосфера в доме сэра Генри Брэкстона в канун Рождества напоминала не столько праздничные хлопоты, сколько подготовку к военному смотру. В воздухе витало незримое напряжение. Причиной тому был ожидаемый завтра вечером благотворительный концерт в пользу детей-сирот, а главное присутствие почётного гостя, маэстро Леонардо Валли. Всемирно известный пианист, итальянец по крови и гражданин мира по духу, чья игра могла растопить лёд в душе даже самого чопорного английского джентльмена.Сэр Генри, человек, ставивший репутацию дома и своего имени выше всего, лично обходил парадные комнаты...

Слепота началась не на эшафоте. Она началась гораздо раньше. В тот миг, когда её впервые назвали не по имени, а по крови. «Правнучка короля». «Будущая королева». «Наследница престола». У каждого для неё был титул, и ни у одного не нашлось тепла и разумения назвать Джейн по имени, не придавая значения её месту в престолонаследии. Но в тот последний миг, когда грубый плат плотно затянулся у неё на лице, отрезав мир, состоявший из чужих ожиданий, девушка впервые узрела ясность. Тьма под повязкой была совершенной, густой, как чернила...

Лиссабон, январь 1496 года. Год вступил в свои права под знаком подготовки к новым экспедициям. После плавания Бартоломеу Диаша¹ вокруг Мыса Бурь² сомнений не оставалось — путь в Индию открыт. Теперь нужно было пройти по нему до конца. В королевских доках кипела работа, сколачивались корпуса новых, более крепких нау; в тайных кабинетах при дворе шли бесконечные совещания моряков, картографов и купцов, прозванные в узких кругах Советом по делам Индии. Король Мануэл, носивший уже в кулуарах прозвище Счастливый, бредил не только славой, но и пряностями, шелками, невиданными богатствами...

— В таком случае я не выйду отсюда... Слова, прозвучавшие тихо, но четко услышанные в каменной тишине камеры, повисли в воздухе. Брат Симонас замер с полуоткрытым ртом, будто услышал кощунственную тираду на непонятном языке. Посол де Блуа, человек, привыкший, что слова имеют цену и вес, лишь медленно поднял бровь, рассматривая узницу как внезапно заговоривший неисправный механизм. Диогу, который по достоинству мог оценить такой поступок девушки, все же побледнел. В его глазах промелькнуло не раздражение, а стремительная, холодная вспышка расчета...