Алексей Андров|Писатель

Жаркое римское солнце уже поднималось над величественными колоннами и статуями Форума Боарий. Здесь, в самом сердце столицы мира, кипела торговля. Но именно сегодня главной сценой стала деревянная платформа, где толпился люд, чтобы наблюдать за торгами живым товаром. Рабовладельцы, купцы и случайные зрители — все устремили взоры на молодую девушку, стоявшую на помосте. Её звали Кассия. Смуглая кожа отливала золотом в лучах утреннего солнца. Кассия стояла неподвижно, словно статуя, лишь дрожь пробегала по её телу...

Яххотеп¹ была вдовой фараона и могла стать женой царя-захватчика, который прислал ей свадебное предложение-ультиматум. Но в её жилах текла кровь, которая не застывала от горя, а закипала от ярости. Она видела, как тело её мужа, Секененра², вернулось с поля боя изуродованным копьями гиксосов¹², и как старший сын Камос³ сгорел в лихорадке войны, оставив после себя лишь разбитые надежды и пустую казну. Пока египетские князья трусливо делили остатки зерна, торгуясь с захватчиками за право дышать, Яххотеп сняла шелка, надела боевые доспехи и вышла к солдатам...

Кардинальская шапка¹ была не тяжела. На ощупь она казалась не весомее спелого плода граната, сорванного в садах Ватикана, — легкий фетр, обтянутый муаровым шелком цвета алой розы. В ней не было свинцовой тяжести короны или колючего холода железного шлема, но она обладала странным свойством: надетая на голову, она придавала походке непоколебимую уверенность, а взгляду — право судить королей. В Риме конца XV века этот головной убор был самой дорогой валютой, надежнее золотых флоринов² и долговечнее политических союзов...

Фараон Хатшепсут умерла, и её пасынок Тутмос² стал правителем. Он ждал этого мгновения двадцать лет — двадцать лет его имя вырезали на стенах храмов вторым, после неё. Его статуи ставили позади её колоссов, на военных советах военачальники смотрели не на него, а на ту, кто носила мужскую набедренную повязку и фальшивую бороду бога Осириса³. Теперь она лежала в своей гробнице, укрытая льняными пеленами, пропитанными священными маслами, а он стоял на рассвете перед пилоном Карнакского храма⁴. Тутмос...

В воздухе Фив¹ дрожало марево, превращая очертания храмовых пилонов в зыбкие видения. Нил, обычно щедрый и полноводный, в этот год отступил, обнажив потрескавшуюся грязь, похожую на кожу старой рептилии. Великая засуха выпила жизнь из прибрежных проток, и священные заводи храма Амона³ превратились в зеркала застывшей тревоги. Нефрет⁴ стояла на краю бассейна, и её тонкий силуэт в профиль казался высеченным из тёмного камня на фоне стен, омытых золотистым светом. Она была молода, но в её движениях...

Царица Нефертити не могла родить наследника-сына. Это был её единственный изъян в глазах двора. Шесть дочерей. Шесть утренних зайчиков, как называл их фараон Эхнатон, шесть живых бликов Атона¹ (бога солнца) на стенах их нового дворца. Город Ахетатон² просыпался вместе с солнцем, и первыми его будили не крики торговцев, а смех маленьких принцесс. Нефертити сидела на низкой скамье в покоях с решётчатым окном, обращённым на восток. Младшая, Нефернеферура, мирно сопела у её груди. Из сада доносился сдержанный щебет птиц и голоса...

— Я найду способ, который спасёт меня от этого кровосмесительного союза. Даже если для этого мне придётся разбудить демонов, которых Египет не видел тысячу лет. Она шагнула в сторону дворца, и ветер, наконец осмелевший, подхватил её одежды, раздувая их подобно парусам корабля, готового выйти в открытое море. Сфинкс по-прежнему молчал. Только вода, вечная и безучастная, продолжала свой ленивый бег, унося куда-то вдаль отражение храма, и неба, и одинокой женской фигуры, которая только что исчезла за каменной аркой...

Вся Италия называла его Папой и трепетала. Лукреция называла его папой без всякого трепета. Любовь родителей к детям не попадает в хроники. Любовь родителей — материя столь же обыденная, как хлеб на столе или вино в кувшине. Вечный город Рим жил своей жизнью: кардиналы торговались за епископства, купцы считали золотые флорины³, куртизанки смеялись в узких переулках, а на площади Святого Петра⁴ паломники ловили благословение понтифика. Рим привык к роскоши и нищете, к святости и разврату, соседствующим под одной крышей...

Кошка не знала, что она богиня. По крайней мере, так считали египтяне. Она знала другое: утро начинается с того, что солнечный луч ложится на циновку ровно в том месте, где удобнее всего свернуться клубком. Знакомый запах испеченных лепёшек плывёт из соседнего двора. Глиняный пол уже прогрелся, но ещё хранит ночную прохладу в трещинках, куда можно сунуть нос и чихнуть от пыли. Ещё она знала: сейчас придёт Тамит. Девочка приходила каждое утро. Сначала её босые ноги шлёпали по глине — раз-два, — потом скрипела дверь, и тёплая рука опускалась на её шерсть...

Суеверие — штука живучая. Особенно суеверие морское. Веками считалось, что женщина на палубе — верный путь к шторму, гибели судна и прочим неприятностям. Суеверие было настолько сильным, что находило отражение даже в законах. Например, в 1562 году король Дании издал указ, предписывающий немедленно выбрасывать за борт женщин, если они будут обнаружены на корабле Но если для капитанов дальнего плавания минувших лет женщина могла быть головной болью, то для писателей она оказалась настоящей музой и катализатором лучших сюжетов...

Таит была любимой арфисткой фараона. Это звание ничего не значило в перечне дворцовых должностей. Ее имя не высекали на камне, не вписывали в свитки рядом с именами казначеев и военачальников. Она числилась среди прочих музыкантш — тех, кто услаждает слух божественного правителя, когда солнце клонится к закату и вино становится сладким. Но по ночам, когда гасли светильники в женской половине дворца, служанки шептались: фараон зовет только ее. Только ее арфа заставляет его закрывать глаза. Только ради нее он отсылает наложниц...

Фараон должен был умереть. Неферхотеп¹ увидел это не в дыме курильниц, не в полёте священных ибисов над Нилом, не в трещинах на бычьей лопатке, которую жрецы бросали в огонь, чтобы прочесть волю богов. Он увидел это там, где ложь невозможна — в расположении звёзд. Крыша храма Тота² в Фивах³ была его обсерваторией уже двадцать лет. Плоская, выложенная известняковыми плитами, с невысоким парапетом по краю и инструментами, которые передавались от учителя к ученику столько поколений, что никто уже не помнил, кто их создал первым...