Алексей Андров|Писатель

Вся Италия называла его Папой и трепетала. Лукреция называла его папой без всякого трепета. Любовь родителей к детям не попадает в хроники. Любовь родителей — материя столь же обыденная, как хлеб на столе или вино в кувшине. Вечный город Рим жил своей жизнью: кардиналы торговались за епископства, купцы считали золотые флорины³, куртизанки смеялись в узких переулках, а на площади Святого Петра⁴ паломники ловили благословение понтифика. Рим привык к роскоши и нищете, к святости и разврату, соседствующим под одной крышей...

Кошка не знала, что она богиня. По крайней мере, так считали египтяне. Она знала другое: утро начинается с того, что солнечный луч ложится на циновку ровно в том месте, где удобнее всего свернуться клубком. Знакомый запах испеченных лепёшек плывёт из соседнего двора. Глиняный пол уже прогрелся, но ещё хранит ночную прохладу в трещинках, куда можно сунуть нос и чихнуть от пыли. Ещё она знала: сейчас придёт Тамит. Девочка приходила каждое утро. Сначала её босые ноги шлёпали по глине — раз-два, — потом скрипела дверь, и тёплая рука опускалась на её шерсть...

Суеверие — штука живучая. Особенно суеверие морское. Веками считалось, что женщина на палубе — верный путь к шторму, гибели судна и прочим неприятностям. Суеверие было настолько сильным, что находило отражение даже в законах. Например, в 1562 году король Дании издал указ, предписывающий немедленно выбрасывать за борт женщин, если они будут обнаружены на корабле Но если для капитанов дальнего плавания минувших лет женщина могла быть головной болью, то для писателей она оказалась настоящей музой и катализатором лучших сюжетов...

Таит была любимой арфисткой фараона. Это звание ничего не значило в перечне дворцовых должностей. Ее имя не высекали на камне, не вписывали в свитки рядом с именами казначеев и военачальников. Она числилась среди прочих музыкантш — тех, кто услаждает слух божественного правителя, когда солнце клонится к закату и вино становится сладким. Но по ночам, когда гасли светильники в женской половине дворца, служанки шептались: фараон зовет только ее. Только ее арфа заставляет его закрывать глаза. Только ради нее он отсылает наложниц...

Фараон должен был умереть. Неферхотеп¹ увидел это не в дыме курильниц, не в полёте священных ибисов над Нилом, не в трещинах на бычьей лопатке, которую жрецы бросали в огонь, чтобы прочесть волю богов. Он увидел это там, где ложь невозможна — в расположении звёзд. Крыша храма Тота² в Фивах³ была его обсерваторией уже двадцать лет. Плоская, выложенная известняковыми плитами, с невысоким парапетом по краю и инструментами, которые передавались от учителя к ученику столько поколений, что никто уже не помнил, кто их создал первым...

Трон был слишком большим для неё. Великая Царица Небеттави¹ сидела на кедровом возвышении, обитом золотом и слоновой костью, и чувствовала, как спинка давит в лопатки, а подлокотники лежат слишком далеко от рук. Этот трон сделали для мужчины — для её покойного мужа, фараона Джехути-меса², который умер три месяца назад от лихорадки, оставив Египет семилетнему мальчику и женщине, которая никогда не готовилась править. Но она правила. Зал колонн в Фивском дворце³ был заполнен. Номархи⁴ с юга и севера, писцы с восковыми табличками, военачальники в стальных доспехах, жрецы в белых одеждах...

Она была старше короля на двадцать лет. В это утро в королевской резиденции Фонтенбло¹ Генрих II² догнал её на коне у края леса, спешился и, тяжело дыша после скачки вложил в её ладонь кольцо с выгравированным полумесяцем и буквой «D». — Теперь все увидят, кому принадлежит моя луна, — сказал он, целуя её пальцы, ещё влажные от утренней росы. Диана поднесла кольцо к свету. Камень — чёрный опал, редкость, привезённая из новых земель за океаном, — вспыхнул глубоким синим огнём. Она знала эту породу...

Она не готовилась быть фараоном. Она готовилась быть вдовой. Храм Карнака¹ в ту ночь казался высеченным не из камня, а из тишины. Сотни факелов погасили. Только редкие масляные светильники горели вдоль стен, и их язычки вздрагивали каждый раз, когда ветер с Нила пробирался сквозь колоннаду. Тутмос Второй² лежал на ложе из чёрного дерева, облачённый в одежды, в которых уходят к Осирису³. Его лицо, при жизни одутловатое и бледное, теперь казалось умиротворённым. Жрецы-врачеватели разводили руками: «Сердце отказало, госпожа...

Ветер с Черного моря гулял по улочкам Херсонеса¹, забираясь в окна глинобитных домов и принося с собой солёную свежесть. В небольшой келье, освещённой неровным светом лампады, двое братьев склонились над дубовой дощечкой, залитой воском. Фигура Константина-философа, младшего, которого все звали Кириллом², была подобна натянутой струне; его глаза, привыкшие к чтению греческих и латинских свитков, горели лихорадочным блеском. Рядом, мощный и невозмутимый, сидел Мефодий, бывший воин и управитель, а ныне — его правая рука и опора...

Она не хотела замуж за фараона. Но дочь царя хеттов не имела права на «желания». Её мир измерялся границами царства Хатти¹ и весом политических союзов. В её покои принцессы во дворце Пудухепа, царица-мать, вошла без стука. В руках у неё было небольшое зеркало из полированной бронзы. Его рукоять, холодная и тяжёлая, была выполнена в виде кобры — урея², священного символа фараонов. Символ, чуждый Хеттскому царству. — Твой отец и великий царь Египта договорились, — сказала Пудухепа, ставя зеркало на столик из кедра...

Утро четвёртого дня началось с обычного ритуала: в кабинет внесли свечи, разложили на дубовом столе перья, чернильницу и увесистую государственную печать. Джейн сидела, положив ладони на столешницу, и ждала. Сегодняшний день должен был быть богат на посетителей. Первым явился сэр Эдмунд Пекхэм, канцлер казначейства. Человек сухой, с лицом, напоминавшим сморщенное зимнее яблоко, и глазами, которые видели не людей, а колонки цифр. Он поклонился с математической точностью. — Ваше величество. По вашему...

Утро в Тауэре началось не со звона колоколов, а с тяжёлого стука в дверь. Это были не служанки, а двое йоменов стражи в алых камзолах с гербом Тюдоров на груди. — Его преосвященство архиепископ Кентерберийский...