Джейн стояла перед отцовским столом, чувствуя, как накрахмаленный воротник её простого серого платья врезается в кожу. Её вызвали в кабинет сразу после утренней молитвы, не дав даже позавтракать. Герцог Генри Грей, вернувшийся из Лондона накануне глубокой ночью, имел вид не столько уставшего, сколько выкованного из одного цельного куска решимости.
— Садись, Джейн, — сказал он, не глядя на неё, водя пером по разложенной карте каких-то владений.
Джейн опустилась на краешек дубового стула, положив руки на колени. Она заметила в углу комнаты Джона Эйлмера. Её наставник, обычно оживлённый и словоохотливый в спорах о теологии, стоял неестественно прямо, устремив взгляд в окно. Его присутствие здесь, на этой семейной аудиенции, было недобрым знаком.
— В Лондоне принято решение, — начал герцог, наконец отложив перо. Его голос был лишён всяких интонаций, как будто он зачитывал судебный вердикт. — Твой брак должен укрепить положение нашего дома и… дела истинной веры. Через шесть недель ты сочетаешься браком с лордом Гилфордом Дадли. Церемония пройдёт в его семейном имении, в Дурхаме.
Слова главы семейства застыли в воздухе. Джейн услышала их, но сознание отказывалось принимать их. Гилфорд Дадли. Сын Джона Дадли, герцога Нортамберленда. Человек, о чьей легкомысленности и приверженности к католическим обрядам ходили слухи по всей Англии.
— Гилфорд… Дадли? — её голос прозвучал хрипло. — Отец, вы не можете так поступить со мной. Его семья… их верность протестантскому делу сомнительна. Это же заурядный политический альянс!
Генри Грей медленно поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни гнева, ни раздражения – лишь холодная, железная непреклонность.
— Именно политический альянс. Самый необходимый в данную минуту. Герцог Нортамберленд – оплот короля. Его поддержка сейчас ценнее сотен проповедей. А что до веры лорда Гилфорда… — Герцог махнул рукой. — Молодость. Глупости. Он будет исповедовать христианство так, как прикажет отец.
Это «прикажет» прозвучало так кощунственно, что Джейн невольно вздрогнула. Она обратилась к Эйлмеру, ища поддержки в его лице, в лице человека, учившего её о чистоте совести.
— Сэр Джон… Вы же знаете, что говорят. Он посещает мессу в испанском посольстве! Он называет труды Лютера «ересью северных варваров» в кругу своих друзей! Как я могу… как моя совесть…
Эйлмер покраснел. Он переступил с ноги на ногу, избегая её взгляда.
— Леди Джейн, — начал он, и его голос, обычно уверенный, звучал глухо и неубедительно. — Времена требуют… жертв. Ради высшего блага. Твоя добродетель, твоя учёность… они могут стать светильником для тех, кто во тьме. Представь, какую пользу истинной вере можно принести, находясь в самом сердце… влиятельной семьи. Это духовная миссия, которая принесет благо.
— Миссия? — переспросила Джейн, и в её голосе впервые прозвучала горечь. — Вы называете миссией брак с человеком, презирающим то, во что я веру? Это не миссия, сэр. Это профанация. Вы сами учили меня, что нельзя служить и Богу, и маммоне.
— Джейн! — голос герцога прогремел, как выстрел. — Довольно теологических пикировок! Решение принято не мной и не сэром Джоном. Оно продиктовано необходимостью, которую понимают в Лондоне люди куда более прозорливые, чем ты. Король… — он запнулся, делая многозначительную паузу, — король Эдуард видит в этом союзе залог стабильности королевства.
Имя короля, произнесённое отцом, подействовало на неё, как удар хлыстом. Она вспомнила его бледное лицо, его горящие глаза, его слова о «бремени учёности». Так вот как он видел её роль? Как связующее звено с семейством Дадли? Жертву на алтаре государственной целесообразности?
Дверь отворилась без стука. В комнату вошла леди Франсес. Она была одета с подчёркнутой, почти королевской строгостью. Взгляд её скользнул по дочери, по мужу, задержался на Эйлмере, и её тонкие губы сложились в выражение холодного удовлетворения.
— Я слышала голоса. Надеюсь, наша дочь уже выразила свою благодарность за столь высокую честь? — спросила она, подходя к столу.
— Увы, она выражает сомнения, Франсес, — отозвался герцог, садясь обратно в кресло. — Сомнения в твёрдости веры лорда Гилфорда.
Леди Франсес коротко и сухо рассмеялась.
— Сомнения? Молодой девушке выпала честь войти в одну из самых могущественных семей Англии? Какие ещё могут быть сомнения? Твой долг, Джейн, — повиноваться воле родителей. А долг жены — наставлять мужа на путь истинный. Разве сэр Джон не учил тебя этому? Преврати этого… щеголя в образец протестантской веры. В этом и будет твоё служение Богу.
Джейн больше не сказала ни слова. Просто повернулась и вышла из кабинета, не прося разрешения. Её шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Она не пошла в библиотеку. Девушка поднялась по узкой витой лестнице в самую верхнюю часть дома — в маленькую молельню, куда почти никто не заглядывал. Там, перед простым деревянным распятием, она опустилась на колени.
Но молиться не было сил. Вместо них в голове звучали голоса: холодный, металлический голос отца; шипящий, полный презрения голос матери; робкий, наставляющий голос Эйлмера. И поверх всего — тихий, печальный голос юного короля: «Помни наш разговор, кузина. Мир держится на вере».
В душе девушки бушевало смятение, в котором гнев на родителей и учителя смешивался с ужасающим чувством одиночества и с глухой, невыносимой обидой на Эдуарда. Он, казавшийся таким понимающим, таким чистым в своих устремлениях, оказался частью этого заговора. Он благословил эту жертву.
«Господи, — прошептали её побелевшие губы. — Что мне делать? Куда идти? Ты дал мне ум, чтобы видеть ложь. И сердце, чтобы ненавидеть её. Но не дал сил противостоять. Зачем?»
Ответом была лишь тишина, нарушаемая завыванием ветра в трубе да отдалённым лошадиным ржанием со двора. Жертва алтаря была принесена. Оставалось лишь ждать, когда её поведут к самому жертвеннику.
*****
Желая побыть в одиночестве, Джейн вышла из дома через потайную дверь в восточном крыле. Она отправилась не в парк с его ухоженными аллеями, а дальше, к полям и лугам, к тому месту, где колыбель её детства встречалась с остальным миром.
Брэдгейт-Хаус, чьи зубчатые серые башни виднелись позади, возвышался крепко и неприступно. Это была не просто резиденция, а крепость, выстроенная её предками ещё при Эдуарде IV, массивная громада из тёсаного лестерширского камня, почерневшего от времени. Стены толщиной в два человеческих роста, узкие бойницы-окна на верхних этажах, центральная проездная башня с опускающейся решёткой — всё говорило о нравах столетия минувшего, когда английская знать воевала друг с другом чаще, чем с внешним врагом. Её отец, впрочем, приказал прорубить в южном фасаде несколько больших окон с ромбовидными переплётами, заказал из Италии цветное стекло для капеллы и разбил перед главным входом регулярный сад с розами, но всё это не смягчало сурового, воинственного духа места.
Джейн миновала конный двор, где пахло навозом и дегтем, где конюхи, завидя её, снимали свои шапки. Прошла мимо длинного, низкого здания амбаров под соломенной крышей, откуда доносился мерный, убаюкивающий стук цепов — молотили прошлогодний урожай. Дышать становилось легче.
Тропинка, утоптанная босыми ногами слуг и копытами лошадей, вела вниз, к дубовой роще и дальше — к открытому пространству. Воздух был влажным, свежим, пахнущим прелой листвой, дымком из деревенских труб и далёким, сладковатым ароматом цветущего дрока на пустоши.
По склону холма, извиваясь, бежала неглубокая, но быстрая речушка Брэдгейт. Через неё был перекинут мост. С него открывался живописный вид на деревню.
Селение лепилось к дороге, ведущей в Лестер. Два десятка крытых соломой или тёсом хижин с плетёными стенами, обмазанными глиной, и маленькими, затянутыми холстиной окошками. Дымок вился не из каждой трубы — не все могли позволить себе каменный очаг. И над всем этим возвышалась, новая и ещё пахнущая смолой, крытая черепицей колокольня приходской церкви Святой Троицы. Её построили на деньги отца пять лет назад, сменив старую, ветхую часовню. Здесь, с кафедры, проповедовал викарий, присланный по протекции сэра Джона Эйлмера, и читали на английском, а не на латыни.
Джейн пошла вдоль реки, туда, где начинался старый лес, кормилец и защитник поместья.
Здесь было иначе. Солнце пробивалось сквозь густую сень вековых дубов и ясеней, пятнами ложась на ковёр из папоротников и мха. Тропинка вилась между могучих стволов, чьи корни, как деревянные змеи, выползали на поверхность. Девушка положила ладонь на шершавую, покрытую лишайником кору одного исполина. Дуб стоял здесь тогда, когда её прадед, Генрих VII, боролся за корону на Босвортском поле. Он видел смену времён, владельцев, верований. Не его дело было решать, кто прав – йоркисты или ланкастерцы, католики или протестанты.
Где-то в чаще послышался резкий крик сойки, нарушивший тишину. Джейн вздрогнула, потом глубоко вздохнула. Эта тишина, эта простая, вечная жизнь леса была единственной правдой в окружении лжи. Здесь не было «государственной необходимости», «стратегических альянсов» и «бремени крови». Были деревья, земля, вода. И она сама — не леди Джейн Грей, а просто девушка, чувствующая прохладу мха под тонкой подошвой башмака и ловящая солнечный зайчик на своей ладони.
Но это знание было горьким. Потому что она понимала: этот лес, это поместье, эти люди, кланяющиеся ей из страха или по привычке — всё это она вскоре покинет. Её отвезут в Дурхам, в другой, чужой замок, к другому, чужому очагу. И быть может, никогда больше не придётся ей идти по этой тропинке и ощущать под рукой шершавую кору дуба-великана.
*****
Дурхам-хаус, лондонская резиденция герцога Нортамберленда, блистал таким богатством, от которого у гостей перехватывало дыхание. Свадьба была назначена на 25 мая, и Джону Дадли было мало просто составить выгодную партию — ему нужно было поразить, ослепить, явить всем могущество своего клана. В огромном бальном зале, при свечах, горевших сотнями в серебряных канделябрах, собралась вся знать Англии. Шёлк, бархат, парча переливались в отсветах пламени. Музыканты, спрятанные на галерее, играли что-то изысканно-меланхоличное, но их звуки тонули в гомоне голосов, смеха, звоне кубков.
Джейн стояла в небольшой боковой комнате, которую ей отвели для последних приготовлений. Её свадебное платье было произведением искусства из белого итальянского атласа, расшитого серебряными нитями и крошечными жемчужинами, образующими сложный художественный узор. Тяжёлая парчовая накидка, подбитая горностаем, лежала на её плечах, как доспехи. На голове — венок из искусственных цветов, перевитый жемчужными нитями. Она смотрела на своё отражение в полированном серебряном зеркале и не узнавала себя.
Ей помогала её старая няня, миссис Эллен, чьи пальцы дрожали, закалывая последнюю шпильку.
— Такая красавица, дитя моё… — шептала старушка, но голос её предательски дрогнул.
Дверь отворилась, и вошла леди Франсес. Она была облачена в тёмно-малиновый бархат — цвет, граничивший с пурпуром, и её шею охватывало роскошное бриллиантовое колье. Она оценила дочь быстрым, холодным взглядом.
— Оставьте нас, — сказала она, обращаясь к няне. — Скажите, что мы готовы.
Когда дверь закрылась, Франсес подошла ближе.
— Сейчас ты выйдешь. Улыбайся. Смотри прямо. Помни, кто ты. Твоя кровь сегодня соединяется с их силой. Это исторический момент.
В дверь постучали.
Церемония проходила в домашней капелле Дадли, богато украшенной новыми витражами и золочёной резьбой. Здесь, у скромного протестантского алтаря, без пышного католического обряда, их должен был обвенчать протестантский священник, личный капеллан герцога. Воздух был густ от ладана — дорогого, восточного, но этот запах, обычно умиротворяющий, сегодня казался ей удушающим.
Джейн шла к алтарю, не видя ничего, кроме спин гостей впереди. Рука отца под локтем вела её твёрдо и непреклонно. И вот она увидела его.
Гилфорд Дадли стоял спиной к алтарю, ожидая её. Они виделись прежде — при дворе, на официальных приёмах, обменивались формальными реверансами под бдительными взглядами родителей. Но теперь, в свете сотен свечей, он казался одновременно знакомым и абсолютно чужим.
Девушке сразу бросилось в глаза, как он прекрасен. Девятнадцатилетний франт, стройный, с золотистыми кудрями, падающими на кружевной воротник тончайшей работы. Камзол жениха из серебряной парчи гармонично подходил к её платью. Его большие голубые глаза смотрели на неё с любопытством. В Гилфорде не было волнения жениха, тепла узнавания или даже открытой антипатии — лишь спокойное, почти скучающее принятие неизбежного, как у человека, выполняющего очередную церемониальную обязанность.
Они встали рядом. Его плечо почти касалось её плеча. От него пахло сандалом и чем-то сладковатым — вероятно, духами из Франции.
Священник начал службу. Его голос звучал нарочито благочестиво. Слова обряда, которые должны были быть сакральными, летели мимо её сознания. Она ловила обрывки фраз: «…сочетайся… в горе и радости… пока смерть не разлучит…» Последние слова прозвучали зловеще.
Когда настал момент обмена клятвами, Гилфорд произнёс своё «Я клянусь» чётко, громко, с лёгкой театральной ноткой. Его рука, холодная и ухоженная, взяла её руку, чтобы надеть кольцо. Прикосновение было кратким, безжалостно формальным.
И вот всё было кончено. Священник объявил их мужем и женой. Гости разразились приливом одобрительного гула. Музыканты грянули что-то жизнерадостное. Гилфорд повернулся к ней и, следуя протоколу, наклонился, чтобы поцеловать.
Его губы коснулись её щеки — сухие, быстрые, ничего не значащие.
— Миледи, — произнёс он тихо, только для неё.
— Милорд, — ответила она, опустив глаза.
Пир, последовавший за церемонией, был бесконечным. Джейн усадили рядом с Гилфордом. Он ловко орудовал ножом и изящно отпивал из кубка, бросая через стол остроты своим друзьям — такой же изысканно одетым молодым людям, чьи лица сливались в одно пятно самодовольства. Ни слова о вере. Ни слова о делах королевства. Ни единого вопроса к ней.
Внезапно, около полуночи, в зал вошёл запыхавшийся всадник и что-то прошептал на ухо герцогу Нортамберленду, сидевшему во главе стола. Лицо Джона Дадли, до того сиявшее самодовольством, на мгновение стало каменным. Он быстро что-то сказал своему соседу, графу Пемброку, и обменялись с ним многозначительным взглядом. Тот кивнул, и в его глазах промелькнула тревога.
— Что случилось? — тихо спросила Джейн у Гилфорда, забыв на миг о своей неприязни.
Тот пожал плечами, безразлично отхлебнув вина.
— Какие-то скучные новости из дворца.
Но она уже не слышала его. Она ловила обрывки фраз, долетавшие сквозь гул:
«…лихорадка вернулась…»
«…врачи бессильны…»
«…совет собрался на экстренное…»
Король Эдуард. Его болезнь резко обострилась. Это было не просто недомогание. Это был кризис. И все эти люди, собравшиеся праздновать брак, мысли которых только что занимали вино, танцы и сплетни, теперь думали лишь об одном: что будет, когда шестнадцатилетний король умрёт?
Герцог Нортамберленд поднялся, сделав вид, что ничего не произошло, и провозгласил тост за молодожёнов. Гости подхватили его, но энтузиазм был напускным.
Джейн сидела рядом со своим красивым мужем, в своём ослепительно красивом платье, и чувствовала, как по её спине ползет холод. Брак, этот пышный обряд, был лишь первым актом. Театр опустил занавес на минуту, и за кулисами актёры в панике готовились к следующей, самой страшной сцене. А она, не зная текста, должна была выйти на сцену и сыграть главную роль.
Гилфорд, заметив её бледность, наклонился с деланной галантностью.
— Вы устали, Джейн? Скоро мы сможем удалиться.
Она посмотрела на него и впервые увидела в его пустых глазах не насмешку, а что-то иное — смутную, детскую растерянность.
— Да, милорд, — тихо ответила она. — Я устала. Очень.
Алексей Андров. Вторая глава книги «Джейн Грей. Королева девяти дней»
Первую главу можно прочитать здесь
Художник Поль Деларош
Друзья, напишите, будет ли интересно прочитать продолжение?