Он повел ее на маленькую танцплощадку. Прижал к себе, его рука лежала на ее обнаженной спине. Он шептал ей что-то на ухо, смеялся. Алиса закрыла глаза, пытаясь ощутить хоть каплю того прежнего счастья, безопасности. Но чувствовала только тяжесть чужих волос на плечах, странное давление на кости носа и абсолютную, леденящую пустоту внутри. Она танцевала с мужем, а думала о том, что ее тело, ее лицо, ее вечер — все это было тщательно спланированной реконструкцией жизни другой женщины. И самое страшное было в том, что реконструкция, казалось, нравилась ему гораздо больше оригинала.
Вернувшись домой, Артем был полон страсти. Его ласки были интенсивными, требовательными. Он восхищался каждым дюймом ее нового тела, как ценитель редкой вещи. А когда страсть утихла, он обнял ее сзади, уже засыпая, и пробормотал сквозь сон, его губы коснулись ее плеча:
— Ты так прекрасна… Вер…
Слово оборвалось, превратившись в сонный вздох. Но Алиса услышала. Она лежала с широко открытыми глазами в темноте, слушая его ровное дыхание. В комнате было душно. Она аккуратно высвободилась из его объятий, встала и босиком вышла в гостиную.
Она подошла к барной стойке, налила себе воды. Рука дрожала. В отражении в темном окне снова маячил призрак блондинки. Алиса резко отвернулась, ее взгляд упал на ее старый, потрепанный альбом для эскизов, лежавший на дальнем конце стола. Она подошла, открыла его. На страницах были ее старые работы — акварельные наброски их дачи, карандашный портрет Артема, который она рисовала, когда они только познакомились, смешные зарисовки кота, которого они тогда держали. Это была ее жизнь. Настоящая.
Она потянулась к карандашу, лежавшему рядом. Попыталась набросать что-то — простой натюрморт из вазы с фруктами. Линии выходили кривыми, неуверенными. Рука не слушалась. Она смотрела на свой почерк на полях — и он казался чужим, детским, не ее уверенным, наклонным почерком.
С паническим чувством она отшвырнула карандаш. Он покатился по столу и упал на пол. В тишине звон был оглушительным.
Алиса обхватила себя руками, пытаясь согреться. Платье с открытой спиной казалось теперь просто куском холодной ткани. Она подошла к большому зеркалу в прихожей, включила свет. Яркий луч упал на ее новое лицо.
— Кто ты? — прошептала она своему отражению. — Что ты со мной сделала?
Отражение молчало. Красивое, холодное, безупречное. Лицо женщины, которая забрала все у Алисы. Даже ее саму.
Из спальни донесся сонный голос Артема:
— Алиса? Ты где? Иди спать.
Она выключила свет. В темноте отражение исчезло, но ощущение чужого присутствия в собственном теле стало только острее. Она медленно пошла обратно в спальню, к мужу, который звал ее по имени, но видел перед собой кого-то другого. Каждый шаг давался с огромным усилием, как если бы она шла по дну глубокого, темного озера, и вода сдавливала ей грудь, не давая дышать.
Ссора вспыхнула из-за пустяка. Вернее, из-за его галстука.
Алиса, вернувшись с утренней пробежки (новой привычки, которую Артем одобрял — «Вера всегда говорила, что бег прочищает мозги»), застала его перед зеркалом в прихожей. Он нервно дергал узел шелкового галстука цвета графита.
— Черт, — проворчал он, не оборачиваясь. — Никак не ложится.
Она остановилась, вытирая пот с лба полотенцем. Старый, привычный жест. Но полотенце пахло теперь не ее шампунем, а сложным, древесным ароматом, который выбрал для нее Артем.
— Давай я помогу, — предложила она, сделав шаг вперед.
Раньше она завязывала ему галстуки всегда. Это был их маленький ритуал. Он ворчал, но стоял смирно, а она, стоя на цыпочках, ловко управлялась с шелком, чувствуя его тепло и дыхание.
Теперь он резко отстранился.
— Не надо. Я сам. Ты всегда затягиваешь слишком туго. Вера говорила, что нужно оставлять пространство, чтобы не выглядеть бухгалтером.
Удар был настолько неожиданным и точным, что у Алиса перехватило дыхание. Не из-за сравнения. Сравнения были уже привычны. А из-за тона. Раздраженного, почти презрительного. Как будто ее старая, несовершенная забота была теперь обузой. Объяснение от имени призрака Веры стало последней каплей.
— Извини, что я недостаточно хороша в завязывании твоих галстуков, — сказала она тихо, и голос ее задрожал, но не от слез, а от накопившейся ярости. — И извини, что я не Вера, чтобы давать тебе советы по стилю.
Артем обернулся. На его лице застыло выражение досады, сменяющейся холодком.
— Не начинай, Алиса. Не надо этой ревности. Ты сама… — он жестом очертил контур ее нового лица, — ты сама выбрала этот путь. Я просто говорю, как есть.
— Как есть? — она засмеялась, и звук вышел горьким, резким. — Как есть — это то, что ты в каждом втором словое вставляешь ее имя? То, что ты пытаешься из меня сделать ее копию не только внешне, но и внутри? Я ненавижу этот твой авангард! Меня тошнит от этих пряных духов! Я не хочу в Норвегию, я хочу в Карелию, в нашу старую турбазу, помнишь?!
Она кричала. Впервые за все эти недели она позволила себе кричать, выплескивая наружу весь ужас, всю боль от пребывания в чужой коже.
Артем слушал, его лицо каменело. Когда она закончила, тяжело дыша, он лишь поправил узел галстука, на этот раз удачно.
— Я помню Карелию, — сказал он ледяным тоном. — Я помню скуку, комаров и твое вечное нытье по поводу отсутствия душа. Я не хочу это помнить. Я хочу двигаться вперед. К чему-то яркому, красивому, совершенному. А ты… — он снова посмотрел на нее, и в его взгляде была не ненависть, а что-то худшее — разочарование. — Ты начала этот путь, но, кажется, не готова его пройти до конца. Ты хочешь ее лицо, но оставить свою душу? Так не бывает, Алиса.
Он взял портфель и, не сказав больше ни слова, вышел. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.
Алиса осталась стоять посреди прихожей, дрожа всем телом. Его слова впились в нее, как лезвия. «Не готова пройти до конца». Что это за конец? Полное уничтожение? Стирание себя до чистого листа, на котором будет нарисована только Вера?
Она не помнила, как оделась. Натянула первые попавшиеся джинсы, свитер, накинула старое пальто, которое Артем давно просил выбросить — «оно тебя старит». Она вышла из дома, села в первую попавшуюся машину такси.
— На вокзал, — бросила она водителю.
Ей нужно было уехать. Сейчас, немедленно. Куда угодно. В родительский город, к подруге Марине, просто в никуда. Она чувствовала, что если останется в этой квартире-витрине, в этом теле-маске еще на час, она сойдет с ума.
Центральный вокзал встретил ее гулким эхом, запахом поездов, дешевого кофе и безликой человеческой тоски. Она купила билет на ближайший поезд, уходящий через час в противоположную от их города сторону. Просто чтобы ехать. Потом стояла у огромного расписания, не видя букв, сжимая в руке бумажку, которая казалась пропуском в свободу.
И тут ее взяли за локоть. Легко, но уверенно.
— Дитя, подожди минутку.
Алиса вздрогнула и обернулась. Перед ней стояла цыганка. Лет пятидесяти, может, больше. Ее лицо было испещрено глубокими морщинами, как карта неизвестной, суровой страны. Темные, живые глаза смотрели прямо на Алису, не мигая. На женщине была яркая, выцветшая юбка, множество юбок, и большой платок на плечах.
— Я не хочу гадать, — автоматически сказала Алиса, пытаясь высвободить руку.
— Я и не гадаю, — ответила цыганка, и ее голос был низким, хрипловатым, словно прошедшим сквозь дым многих костров. — Я вижу. И мне жаль тебя.
Что-то в этом голосе заставило Алису замереть. Не тарабарщина с предсказанием богатого жениха, а тихая, почти материнская жалость, прозвучавшая в этих словах. И взгляд. Взгляд, который, казалось, видел не ее новое лицо, а что-то глубже.
— Отпустите меня, — слабо попросила Алиса.
Но цыганка не отпускала. Ее пальцы, твердые и теплые, слегка сжали ее локоть.
— Ты уходишь от него. Правильно делаешь. Только уже поздно.
— Что поздно? — прошептала Алиса, и ее собственный голос показался ей детским, испуганным.
Цыганка приблизила свое лицо. От нее пахло полынью, дорожной пылью и чем-то древним, горьким.
— Ты взяла не только лицо, дитя мое, — прошептала она так тихо, что слова едва пробивались сквозь шум вокзала, но Алиса услышала каждое с ледяной ясностью. — Ты взяла ее жизнь. Всю. До последней капли. А судьба у той женщины была плохая… темная. Полная огня и пепла. Теперь она твоя.
Алиса почувствовала, как земля уходит из-под ног. Весь шум вокзала — гул голосов, объявления диктора, грохот тележек — слился в один оглушительный гул в ушах. Перед глазами поплыли темные пятна.
— Что вы… что вы говорите? Какая жизнь? Какая судьба? — она с трудом выдавила из себя.
— Та, на кого ты стала похожа. Ее нет больше. Ушла в день, когда ты легла под нож. Или накануне. Не все ли равно? — цыганка покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде ужаса. — Ты думала, берешь только красоту? Нет. Ты открыла дверь. И ее тень вошла. Ее несчастья. Ее конец. Он теперь будет тянуться за тобой, как шлейф. Пока не настигнет.
Она отпустила локоть Алисы, сделав быстрый, странный жест рукой — как будто стряхивала с себя что-то.
— Беги, если хочешь. Но ты уже никуда не убежишь. От себя не убежишь. А ты теперь — она.
С этими словами цыганка развернулась и растворилась в толпе, смешавшись с потоками людей, как призрак.
Алиса стояла, прижавшись спиной к холодной стене с расписанием. Ее била крупная дрожь. Сердце колотилось так, что она боялась, что оно выпрыгнет из груди. Слова цыганки бились в голове, как сумасшедшие птицы: «Ее нет больше… В день, когда ты легла под нож… Плохая судьба… темная…»
Это было бредом. Галлюцинацией от стресса. Просто старая цыганка, которая угадала по ее лицу — слишком идеальному, слишком новому — историю боли и сказала то, что хотела услышать любая женщина в отчаянии: мистическую чушь, чтобы вцепиться в нее, как в объяснение.
Но рациональные мысли не могли заглушить леденящий ужас, заползавший в каждую клетку. Она вспомнила Артема. Его странный, смешанный с ужасом восторг. Его фразу: «Ты стала ею, когда ее не стало». Она думала, это метафора. А если… нет?
Она судорожно вытащила телефон. Руки тряслись так, что она едва могла попасть по кнопкам. Она вбила в поиск имя. «Вера…» Фамилию она знала. Отчество нет. Но она помнила, где та работала. Нашла через несколько запросов. Соцсети. Аккаунт Веры, который она изучала до операции, был все так же открыт. Но последняя публикация была датирована… Числом. За два дня до ее операции. Фотография с какого-то вернисажа, размытые огни, бокал в руке. И больше ничего. Ни лайков, ни комментариев от Артема. Ни новых сторис. Мертвая тишина на протяжении почти двух месяцев.
Она искала дальше, лихорадочно, забыв про поезд, про все. Новости города, криминальная хроника… И наткнулась. Небольшое сообщение в одной из местных паблик-лент, датированное днем ЕЕ операции: «В ночь с пятницы на субботу на трассе под городом произошло ДТП. Водитель автомобиля BMW не справился с управлением и врезался в отбойник. Женщина 28 лет, находившаяся за рулем, скончалась на месте от полученных травм. Предположительной причиной аварии называют превышение скорости».
Имя не указано. Но сердце Алисы остановилось. BMW. У Веры был серебристый BMW. Она хвасталась им в инстаграме. 28 лет. Вера. Ночь перед операцией.
Мир вокруг закачался. Алиса судорожно схватилась за ближайшую урну, чтобы не упасть. Воздуха не хватало. Она вспомнила лицо хирурга: «Вы будете готовы к тому, чтобы этим новым человеком стать?» Она думала, он говорил о психологии. А он, может быть, знал что-то большее? Нет, это невозможно.
Но факты, холодные и неумолимые, складывались в жуткую картину. Она легла под нож, чтобы украсть лицо у живого человека. А тот человек в ту же ночь ушел из жизни. И теперь Артем, охваченный горем и виной, пришел к ее точной копии, пытаясь воскресить призрак в новом теле.
А цыганка… Цыганка сказала, что она забрала не только лицо. Забрала жизнь. И плохую судьбу.
Из динамика прозвучало объявление о ее поезде. Последний вызов.
Алиса выпрямилась. Билет в ее кармане казался теперь не спасительной соломинкой, а насмешкой. «Беги, если хочешь. Но ты уже никуда не убежишь. От себя не убежишь».
Она медленно, как автомат, подошла к урне и выпустила из пальцев смятый билет. Он упал на окурок. Она развернулась и пошла прочь от перронов, обратно в огромный, враждебный мир. Но теперь она шла не просто с чужим лицом. Она шла с тяжелым, ледяным знанием, что несет на себе не только маску, но и чье-то проклятие. И конец той, другой, темной жизни теперь незримой тенью тянулся за ней, готовый настигнуть в любой момент.
Две недели спустя после вокзала тишина в квартире стала иного качества. Раньше она была натянутой, ожидающей. Теперь же она стала густой, вязкой, как сироп, и в ней, казалось, таилось чье-то присутствие. Не Артема — он стал осторожным, почти услужливым после их ссоры, как будто боялся спугнуть хрупкое перемирие. Это было что-то другое.
Все началось с зеркала в прихожей. То самое, огромное, в которое она смотрела в первый день. Алиса проходила мимо, не глядя — она старалась избегать зеркал — и краем глаза уловила движение. Быстрый, скользящий отсвет, будто кто-то мелькнул за ее спиной. Она резко обернулась. Никого. Только ее собственное, замершее от страха отражение. И тогда она заметила: от правого верхнего угла зеркала к центру расходилась тонкая, почти невидимая трещина. Прямая, как лезвие бритвы. Она подошла ближе, тронула пальцем. Стекло было целым, трещина была внутри, между слоями. Так не ломаются от времени или напряжения. Так бьют точечным, точным ударом.
— Артем, — позвала она, когда он вернулся вечером. — Смотри, зеркало.
Он подошел, нахмурился, постучал по стеклу ногтем.
— Странно. Никто не бил?
— Нет.
— Наверное, брак, — пожал он плечами. — Закажем новое.
Но в его глазах мелькнуло что-то быстрое, уклончивое. Он не стал смотреть на трещину слишком долго.
На следующее утро Алиса решила навести порядок на балконе. Там стояли старые коробки с книгами и безделушками. Среди них она нашла картину. Небольшую, в простой деревянной раме. Абстрактную композицию из агрессивных мазков алой и черной краски. Она не помнила, чтобы покупала такую. Картина лежала лицевой стороной к стене. Алиса перевернула ее и почувствовала легкий, внезапный толчок в груди. В правом нижнем углу, почти сливаясь с темным фоном, стояла подпись: «В. Л.». Инициалы Веры.
Она отшатнулась, как от гадюки. Откуда это здесь? Артем принес? Подбросил? Но зачем? Она стояла, держа в дрожащих руках это полотно, которое вдруг стало казаться теплым, живым, даже пульсирующим. Краска на нем была старая, потрескавшаяся. Картина явно висела где-то годами. Может, он взял ее из квартиры Веры после… после того, что случилось? Как сувенир? А теперь забыл, или, наоборот, нарочно положил здесь, чтобы она нашла?
Не помня себя, она понесла картину в гостиную, к камину, который никогда не растапливали. Хотела швырнуть ее в пустую топку, разбить. Но на полпути ее нога скользнула по идеально гладкому паркету. Она не упала, удержалась, но картина выскользнула из ее рук. Не упала, а как будто сама отпрыгнула, описав в воздухе странную дугу, и приземлилась на пол лицевой стороной вверх. Стекло не треснуло. Алиса застыла, глядя на эти яростные красные мазки, которые теперь казались ей брызгами крови. Она не смогла к ней прикоснуться снова. Просто развернулась и ушла, оставив картину лежать посреди комнаты, как обвинение.
Вечером Артем, вернувшись, увидел ее.
— О, — сказал он без особого удивления. — Нашел. Я думал, она потерялась.
— Откуда она здесь? — спросила Алиса, не отрывая взгляда от экрана ноутбука.
— Вера… когда-то подарила. Давно. Я ее в офисе держал, потом, после всего… забрал. Забыл в коробке. Выбросить, что ли, — он поднял картину, осмотрел ее. — Хотя, знаешь, в ней есть энергия. Дикая. Как раз для нашего интерьера сейчас подходит.
Он повесил ее на стену напротив дивана. Теперь, садясь пить кофе, Алиса была вынуждена смотреть на это полотно. Оно висело криво, будто кто-то намеренно сдвинул раму. Но Артем этого не замечал.
Сны стали кошмарами. Не просто сны, а ощутимые, физические переживания. Она не видела лиц, только ощущения: визг тормозов, лязг металла, нестерпимый удар, темноту. Она просыпалась с криком, с одышкой, с реальной болью в ребрах или шее. Однажды ночью она вскочила с кровати, уверенная, что в комнате пахнет бензином и гарью. Артем спал беспробудно. Она включила свет, обыскала всю спальню — ничего. Но запах стоял в ее ноздрях еще с час, смешиваясь со вкусом страха на языке.
Она начала искать. Уже не просто из любопытства, а с одержимостью загнанного зверя. Она знала о Вере только то, что могла почерпнуть из соцсетей: художница (скорее, дилетантка с деньгами), любительница острых ощущений, ночных клубов, быстрых машин. Теперь она рылась в городских форумах, в старых новостных сводках, подключала смутные воспоминания из обрывков разговоров Артема. Она узнала, что отец Веры разорился и покончил с собой, когда той было двадцать. Что у нее был брат, погибший в пьяной драке. Что сама она несколько раз попадала в неприятные истории — то с повреждением чужого имущества в ресторане, то с подозрением на хранение наркотиков (дело замяли). Дважды ее машину угоняли, и оба раза она находилась разбитой. Ее называли «роковой» и «невезучей». У нее была, как сказала цыганка, плохая судьба. Темная. Полная огня и пепла.
Алиса читала это, сидя за тем же ноутбуком, и чувствовала, как холодный пот выступает у нее на спине. Каждое несчастье, каждое падение той женщины отзывалось в ней глухой, пугающей симпатией. Как будто она примеряла на себя не только лицо, но и историю.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)