Петля соскочила со спицы ровно в тот момент, когда в дверь позвонили. Настойчиво, как судебные приставы.
Я уже знала, кто это. Месяц назад зять проговорился о «семейном совете». Говорил, мне «нужна помощь».
Открываю — в коридор врывается облако дешёвых духов. Сватья Татьяна, её муж Николай, дочь Лена с опущенными глазами и зять Сергей. Вид торжественный и голодный.
— Верочка, чайник! — Татьяна, не снимая сапог, шагает на мой чистый ковёр. — Решение приняли. Ты свободна.
Они уселись на кухне, как трибунал. Николай Петрович тут же нашел моё крыжовенное варенье — прошлогоднее, янтарное. Ложка за ложкой.
— Дача — это обуза, — начала Татьяна, елейно. — Возраст, спина. Продавай. Деньги — Сереже на машину. Он начальником становится, ему статус нужен.
— Кредит — кабала! — взорвался Сергей. — Зачем банкам платить, если в семье есть актив?
Я смотрела на дочь. Она ковыряла стол ногтем.
— Лена, ты согласна? Продать место, где твой отец посадил каждое дерево?
— Мам, ну он же мучается... в метро... — она не поднимала глаз. — А на дачу мы тебя... иногда возим. Если время будет.
Слово «иногда» повисло в воздухе лезвием. Меня списали. Я — старая мебель, которую можно обменять на новую иномарку.
В желудке всё сжалось, но голос стал тихим и ровным. Я встала.
— Вы правы. Семья должна помогать. И глупо держать актив, если он не работает.
На их лицах расцвели улыбки. Николай Петрович потянулся за очередной ложкой варенья — победной.
— Поэтому, — я вышла в комнату и вернулась с тонкой синей папкой, — я подготовилась.
Положила папку на стол рядом с пустеющей вазочкой.
— Это что? — насторожилась Татьяна.
— Оценка. — Я открыла папку. — Не дачи. Вашей трёхкомнатной квартиры на проспекте Мира. «Сталинка», центр. По нынешним ценам — около сорока миллионов.
В кухне стало тихо. Слышно было, как капает кран.
— Ты что несешь?! — хрипло выдавил Николай Петрович.
— Несу решение, — листала бумаги. — Продаёте квартиру. Покупаете уютную однушку в спальнике — вам хватит. Оставшиеся тридцать пять — отдаёте детям. Хватит на кроссовер, гараж и первый взнос за их отдельное жильё. Чтобы ко мне не приходили с «советами». Дача остаётся при мне. Все в плюсе.
Тишину разорвал звук, будто бык упал. Это Николай Петрович рухнул обратно на стул. Лицо Татьяны Ивановны стало цвета её рубиновых серёг.
— Это НАШЕ! Родовое гнездо! Ты с ума сошла, старая дура?!
— А моя земля, где прах мужа? — мой голос наконец зазвенел сталью. — Это можно? Я — «жертвовать», а вы — «неприкосновенное»? Щедрость за чужой счёт — не щедрость. Это наглость.
Сергей вскочил, с грохотом опрокинув стул.
— Всё! Я так и знал! Пошли!
Они метались в прихожей, как тараканы под светом. Татьяна, захлёбываясь, кричала что-то про чёрную неблагодарность. Лена в последний раз посмотрела на меня — не в лицо, а в папку с оценкой. В её взгляде был не стыд, а жадный интерес. Это было больнее всего.
Дверь захлопнулась.
Я распахнула окно. Мокрый снег стирал с асфальта грязь. Я вдыхала холодный воздух, вытесняя духи.
Руки не дрожали. Внутри была лёгкая, звонкая пустота — как в комнате после долгой ссоры.
Я убрала со стола. Вымыла хрустальную вазочку от следов его ложки. Поставила на место.
Потом взяла телефон и сфотографировала синюю папку. Отправила фото семейному чату, который они создали без меня месяц назад. Без комментариев.
Пусть знают: я больше не ресурс. Я — инвестор. И мои активы под защитой.
Села в кресло. Подняла спицы. Нашла сбежавшую петлю и подхватила её. Узор улёгся ровно, без единого сбоя.
Завтра я поеду на дачу. Одна. Растоплю печь, заварю чай с мятой и напишу завещание. Всё — фонду городских садов. Чтобы после меня на этой земле цвели яблони, а не строились гаражи для чужих машин.
Иногда одно «нет», сказанное тихим голосом, громче любого скандала. Оно рисует новые границы. И заставляет наконец-то увидеть в тебе человека, а не кошелёк на ножках.