Третий месяц Игорь, муж моей дочери, «искал себя». Искал с утра до вечера на диване, в холодильнике и в моем кошельке.
— Передай-ка ещё одну отбивную, Валентина Андреевна. Уж больно они у вас тают во рту, — его вилка, не спрашивая, вонзилась в последний, самый румяный кусок. Тот, что я отложила себе на завтрашний обед.
Я молча подвинула блюдо. Марина, моя дочь, уткнулась в телефон.
— Игорек, — сказала я ровно, глядя на пустую тарелку. — На заводе комплектовщики требуются. График сменный. Сходил бы?
Он усмехнулся, смакуя мое мясо:
— Мама, зачем работать, если теща кормит? У нас же идеальный симбиоз. Я — творческая личность в поисках достойного вызова.
Внутри что-то щелкнуло. Тихий, точный щелчок, как взвод курка в дорогом механизме. Не гнев. Спокойная решимость.
— Симбиоз, — повторила я за ним, убирая со стола. — Да. Конечно. Доедайте.
На следующее утро мой симбиоз закончился.
Игорь вышел на кухню, привычно почесывая живот. Его ждала стерильная тишина и я, попивающая кофе перед тарелкой с круассаном и лососем.
— А где завтрак? — выдавил он.
— В магазине, — улыбнулась я. — Доброе утро.
Он рывком распахнул холодильник. Белые, вымытые с содой полки сияли пустотой. Только одинокий огурец лежал в лотке, как свидетель былого изобилия.
— Где еда?! — его голос сорвался на фальцет.
— Еда закончилась, — отпила кофе. — Моей пенсии хватает на одного. На взрослого мужчину в «поисках вызова» — увы, нет. Это экономика, Игорь.
Я встала, надела пальто.
— Я сегодня обедаю в ресторации «У Виктора». Ужинать буду в гостях. Ключ, как всегда, под ковриком.
Его багровеющее лицо было последним, что я видела, выходя из квартиры. Я шла по улице, и плечи мои расправились сами собой. Это была не ссора. Это была спецоперация.
Блокада длилась ровно 47 часов. Я вела журнал в блокноте. Они пытались давить: Марина рыдала, Игорь хлопал дверями. Я возвращалась с работы с ароматными пакетами, ела при них фуа-гра или просто хороший стейк, деликатно промокая губы салфеткой. Не говоря ни слова.
На третий день вечером я принесла главное оружие. Целого запеченного кролика в розмарине. Запах заполонил всю квартиру, проник под двери, впитался в обои.
Игорь вышел из комнаты. Он был серый, с впалыми щеками. В его глазах читался не гнев, а животный, панический голод.
— Дайте. Хоть кусок, — прохрипел он. — Это же издевательство.
— Нет, — отрезала я, разрезая сочное бедро. — Это рынок. Товар есть. Платите.
— У меня нет денег! — рявкнул он, ударив кулаком по столу.
— Неправда, — спокойно сказала я, глядя ему в глаза. — У тебя есть золотой перстень, который ты не снимаешь. Тот, что от твоего «успешного» прошлого в пирамиде. Его хватит на неделю моих обедов. Или… на пару партий самых дешёвых пельменей. Выбор за тобой.
Он остолбенел. Он думал, я просто ворчливая старуха. А я за два месяца изучила его досье. Перстень был его талисманом, фетишем, последним символом «успешного Игоря». Увидеть, как этот символ пойдет на еду, было хуже любой работы.
Он выругался, выбежал из квартиры и хлопнул дверью.
Он вернулся далеко за полночь. Я сидела в темноте на кухне, пила чай. Он вошел, не включая свет, и сел за стол. Из кармана грязной куртки он вытащил смятую пачку пельменей «Эконом» и триста рублей мелочью.
— База, — глухо бросил он, не глядя на меня. — Арбузы. Отдал перстень в залог соседу. Он дал две тысячи. Это — сдача.
Он сварил эти пельмени в грязной воде, без соли. И ел. Ел так, будто это была амброзия. Каждый кусок давился обидой и унижением. Я наблюдала. Мое оружие сработало.
Я встала, открыла морозилку и достала тот самый пакет из «Виктора». В нем были две порции фирменного бефстроганова — на случай «внезапных гостей». Я разогрела одну, с грохотом поставила тарелку перед ним.
— Зачем? — он поднял на меня воспаленные глаза. — Чтобы еще раз показать, кто здесь нищий?
— Нет, — сказала я. — Чтобы показать, кто здесь мать. Я могу уничтожить. Могу и накормить. Ты сегодня сделал мужской выбор. Не самый красивый, но честный. Это стоит уважения. И ужина.
Он не сказал «спасибо». Он просто медленно, уже без жадности, съел мясо. Потом поднял взгляд.
— Завтра снова на базу. Сказали, если не сдрейфлю, через неделю поставят водителем на фуру.
— Машину не роняй, — буркнула я, моя свою тарелку. — Ремонт дороже пельменей.
Утром он ушел в шесть. Я положила ему в карман куртки бутерброд и банку домашнего лечо. Без записочек. Просто положила.
Вечером он принес первую, по-настоящему заработанную, не заложенную тысячу. Положил на стол передо мной.
— За коммуналку, — сказал и быстро ушел в душ.
Я взяла купюру. Она пахла потом, бетоном и… достоинством. Это был самый дорогой запах в моей квартире за последние годы.
Монстры не всегда приходят из прошлого. Иногда они рождаются на твоем диване, из твоей же доброты. Но выход есть всегда. Надо просто перестать быть шведским столом и стать зеркалом. Зеркало, в котором наглый мальчик видит наконец лицо мужчины. Пусть усталое, пусть в пыли — но свое.
А на следующий день я приготовила отбивные. На троих.