— Опять ты эту юбку нацепила? Коленки открыты, как у девицы с Тверской.
Вера Михайловна стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди — живой замок между дочерью и выходом. Анне было двадцать восемь, она проектировала торговые центры в крупной фирме, но здесь, в этой стерильной квартире с хрусталем в серванте, снова превращалась в нашкодившую школьницу.
— Мам, Игорь ждет внизу. Мы опаздываем в театр.
Лицо матери пошло красными пятнами.
— Игорь! — она фыркнула, словно выплюнула что-то горькое. — Инженер какой-то. Я тебе говорила: тебе человек солидный нужен. У тети Любы сын — стоматолог, своя клиника. А ты в грязь меня лицом тычешь. Для чего я на трех работах горбатилась? Репетиторов оплачивала, в музыкалку таскала? Чтобы ты с первым встречным по театрам шасталась?
Анна сжала сумочку. «Стеклянный купол» снова опускался — в детстве под ним было безопасно, мама решала всё сама. Анна вспомнила первый класс: мальчишка толкнул её на перемене, мама пришла в школу и так отчитала учительницу, что весь класс неделю ходил на цыпочках. Тогда казалось — это любовь. Теперь под куполом не осталось воздуха.
— Я не просила горбатиться. Я хотела, чтобы ты меня любила, а не лепила идеал.
Анна шагнула к двери. Мать преградила путь.
— Неблагодарная! — голос взлетел до визга. — У меня давление сто восемьдесят! Я ночами не сплю, переживаю, где она, с кем... А она хвостом вертит! Вот умру — тогда попляшешь на могиле!
Раньше Аня бросала всё: хватала тонометр, капала корвалол, просила прощения до утра. Театр отменялся, Игорь уезжал, мама страдальчески позволяла себя спасать. Отработанный спектакль. Но сегодня внутри что-то переключилось — щелчок, как у автомата, сбросившего предохранитель.
— Тонометр на тумбочке. Таблетки там же. Плохо станет — вызови скорую.
Вера Михайловна замерла, хватая ртом воздух. Кукла обрезала нитки.
Анна вышла на площадку. Дверь за спиной не захлопнулась — мать так и стояла в проеме, не веря.
Спектакль шёл на сцене, Игорь что-то рассказывал, держал за руку. Анна видела только лицо матери. Телефон разрывался: «У меня приступ», «Ты меня убила», «Не смей возвращаться». Каждое сообщение — камень на грудь.
Страшно было не вернуться. Страшнее — представить, что вся жизнь пройдёт так: в страхе обидеть, в вечном долгу за жизнь, которая даже не принадлежит тебе.
Ночь она провела у Игоря. Сидела на кухне, смотрела на кружку — чай давно остыл, на поверхности затянулась тонкая плёнка. Телефон вибрировал. Анна перевернула его экраном вниз.
— Переезжай ко мне, — сказал Игорь просто, накрывая её ледяную ладонь. — Тесновато, зато никто не пилит.
Утром вернулась, когда Веры Михайловны не было — та ушла в поликлинику, жаловаться врачам на дочь-предательницу. Анна достала чемодан. Любимые джинсы — «рабочая роба», как говорила мать. Книги. Ноутбук. Только своё, ничего лишнего.
Ключ повернулся в замке. Вера Михайловна вошла румяная, увидела чемодан — краска сошла с лица.
— Это что за цирк?
— Переезжаю к Игорю.
— Не посмеешь! — голос дрогнул, мать прислонилась к стене. — Я костьми лягу, но не пущу. Ты ещё ребёнок, жизни не знаешь! Тебя обманут, бросят, приползёшь — а я на порог не пущу! Слышишь?
— Может, и приползу. А может, буду счастлива. Но это будут мои ошибки. Мои. Не твои несбывшиеся мечты — моя жизнь.
Вера Михайловна закрыла лицо руками и зарыдала. Не картинно, как обычно — по-настоящему, по-бабьи воя. В этом плаче слышался страх: одиночества, потери контроля, ужас от того, что смысл жизни — опекать и властвовать — утекает сквозь пальцы.
Анне захотелось бросить чемодан. Обнять. Пообещать остаться. Руки разжимались сами, пальцы слабели, ноги наливались свинцом. Рефлекс двадцати восьми лет. Она стиснула ручку сильнее — металл врезался в старый мозоль на ладони. Тот самый, от школьного портфеля. Который она таскала в музыкалку, в дождь и снег, потому что мама решила. Боль отрезвила. Останется сейчас — не уйдёт никогда. Превратится в тень. В копию матери — вечно недовольную, одинокую.
— Буду звонить. И приезжать — в воскресенье, если захочешь поговорить.
Боль в ладони резала острее. Анна не разжала пальцы.
— Уйдёшь — дочери нет!
Анна замерла. Обернулась. Мать стояла в дверях — маленькая, растерянная. Лицо испуганной девочки, не знающей, как жить без роли спасительницы. На миг Анна увидела не тирана — такую же жертву. Женщину, которую когда-то лишили права на свою жизнь. И теперь она просто передаёт эстафету дальше.
— Есть, мам. Она просто выросла.
Подъездная дверь скрипнула. Мороз ударил в лицо, выбил слёзы. Больно. Невыносимо. Словно отрезали кусок тела. Но вместе с болью пришло забытое чувство.
Анна вдохнула. Воздух обжёг лёгкие — колючий, ледяной. Свой.
Достала телефон. Девять пропущенных. Она не стала читать. Набрала Игоря.
— Я вышла, — голос дрогнул. — Ставь чайник. Еду домой.
Телефон завибрировал снова — мама писала. Анна зажала его в кулаке и шагнула вперёд.
Впервые «домой» прозвучало не как адрес прописки. Как место, где ждут. Принимают. Без условий и куполов.
Что будет завтра — неизвестно. Простит ли мать. Сложится ли с Игорем. Но сейчас, идя по заснеженной улице с чемоданом, Анна дышала полной грудью.
Свобода пахла морозом. Горьким. Страшным. Своим.