— Значит так, Оленька. Твои книжки и весь этот хлам из спальни — всё вон! Родители приезжают в субботу, им нужна нормальная комната, а не твой склад!
Олег бросил ключи от машины на журнальный столик — они со звоном соскользнули на пол. Не поднял. Даже не посмотрел в её сторону, уткнулся в экран телефона, листая что-то с таким видом, будто решал судьбы мира.
Оля замерла у окна гостиной, сжимая в руках кружку с кофе. Слова мужа повисли в воздухе тяжёлым грузом, и она не сразу поняла, что услышала. Спальня. Их спальня. Та самая комната, куда она полтора года вкладывала душу — перекрашивала стены, выбирала шторы, расставляла книги на полках...
— Ты о чём вообще? — голос прозвучал тише, чем она хотела.
— О том, что мои родители остались без жилья. Дом продали, квартиру сдали — думали, на юге обоснуются. Не срослось. Теперь им некуда идти. Ясно тебе?
Некуда идти. Как будто она виновата в их авантюрах. Как будто это её обязанность — расстелиться ковриком перед свёкром и свекровью, которые за три года их брака ни разу не поинтересовались, как у неё дела.
— Погоди, а почему наша спальня? У нас же есть кабинет, можно...
— Кабинет маленький, там даже кровать не влезет. А родителям в их возрасте нужен простор, понимаешь? Отец с сердцем, мать с суставами. Им нельзя в тесноте.
А нам можно, значит.
Олег поднялся с дивана, прошёл на кухню. Оля слышала, как он открыл холодильник, достал что-то, захлопнул дверцу. Вернулся с банкой пива.
— Олег, но это же... Мы же не обсуждали. Почему ты сам решил?
— Потому что они мои родители. И да, я решил. Что тут обсуждать?
Вот так. Без разговоров, без объяснений. Просто поставил перед фактом — и всё. Оля опустила кружку на подоконник, почувствовав, как внутри что-то холодеет и сжимается. Три года назад он был другим. Внимательным. Спрашивал её мнение даже по мелочам. А теперь...
— Когда они приедут?
— В субботу. Я же сказал.
Сегодня среда. Значит, у неё три дня на то, чтобы вынести из спальни всё своё, освободить шкафы, разобрать полки. Три дня на то, чтобы смириться с мыслью: в её доме будут жить чужие люди.
Нет, не чужие. Родители мужа. Что ещё хуже.
Суббота наступила слишком быстро. Оля провела эти дни в каком-то лихорадочном беспамятстве — таскала коробки, складывала вещи, пыталась уместить свою жизнь в крошечный кабинет, где теперь им с Олегом предстояло спать на раскладном диване. Муж особо не помогал. Пару раз занёс тяжёлые коробки, но в основном отсиживался в гараже у друга.
— Мама сказала, им нужны новые полотенца. Купишь? — бросил он вечером в пятницу.
Купишь. Не "давай купим", не "может, вместе съездим". Купишь — и точка.
Оля молча кивнула. Спорить уже не было сил.
В субботу в полдень раздался звонок в дверь. Олег метнулся открывать — на пороге стояли они. Геннадий Петрович — высокий, грузный мужчина с недовольным лицом и вечно сдвинутыми бровями. Нина Степановна — невысокая, полная женщина в ярком цветастом платье, с крупными золотыми серьгами и взглядом, который сразу оценивающе прошёлся по прихожей.
— Ну что, приехали, — буркнул свёкор, сбрасывая ботинки. Один шлёпнулся к стенке, второй — к самому порогу. Оля автоматически подняла его, поставила ровно.
— Оленька, здравствуй, — Нина Степановна протянула щёку для поцелуя, но взгляд её уже блуждал по комнатам. — Олежек, покажешь, где наша спальня?
Наша спальня. Оля сглотнула комок в горле.
— Мам, пап, проходите, сейчас всё покажу, — Олег суетливо помогал вносить чемоданы. Их было четыре. Огромных.
Пока Олег водил родителей по квартире, Оля стояла на кухне и пыталась успокоить дрожь в руках. Заварила чай. Достала печенье. Разложила на тарелку. Всё как полагается. Примерная невестка.
Из спальни донёсся голос Нины Степановны:
— Обои какие-то мрачные... Олежек, можно мы переклеим? Я вот видела в магазине такие красивые, с розочками...
— Конечно, мам. Всё, что хочешь.
Оля замерла с заварником в руке. Обои. Те самые обои, которые она выбирала два месяца, ездила в три магазина, советовалась с дизайнером...
— И зеркало это большое уберём, — продолжала свекровь. — Оно у меня сон забирает. У меня от зеркал энергетика нарушается.
— Без проблем, мам.
Без проблем. У Оли зазвенело в ушах. Она поставила заварник, вышла в коридор. Олег как раз выходил из спальни с довольным лицом.
— Олег, можно на минутку?
— Чё?
Она кивнула в сторону кабинета. Он нехотя прошёл следом, прикрыл дверь.
— Что случилось?
— Обои. Зеркало. Ты правда разрешил им всё переделать?
— Ну а что такого? Им же там жить. Пусть будет, как им удобно.
— Но это же... это моя комната была, Олег. Я её обустраивала, я...
— Твоя, твоя. Господи, Оль, ну подумаешь, обои! Ты ведёшь себя как ребёнок. Это родители, понимаешь? Родители. Они для нас всю жизнь...
— А я? Я для тебя кто?
Вопрос вылетел сам собой, резко, обжигающе. Олег поморщился, отвернулся.
— Ты жена. И должна понимать, что семья — это не только мы с тобой.
Он вышел, оставив её стоять посреди кабинета в окружении коробок. Жена. Должна понимать. Оля села на край дивана, уставилась в пол. Ламинат холодно блестел в полуденном свете.
Первый вечер прошёл в напряжённом молчании. Нина Степановна заняла кухню, начала что-то варить, причём перемыла всю посуду заново — "А то мало ли, как вы тут моете". Геннадий Петрович устроился в гостиной перед телевизором, переключил канал на какое-то ток-шоу и врубил звук на полную. Олег сидел рядом, кивал, смеялся шуткам отца.
Оля пыталась помочь на кухне, но свекровь отмахнулась:
— Иди, иди, отдыхай. Я сама привыкла.
Привыкла. Уже хозяйка.
К десяти вечера Оля поняла, что заснуть сегодня не получится. Из спальни доносились голоса — свёкор с свекровью обсуждали что-то, смеялись. В кабинете было душно, диван скрипел при каждом движении. Олег лёг, уткнулся в стену, через пять минут уже сопел.
А Оля лежала и смотрела в потолок. И думала: как же так вышло? Как она оказалась чужой в собственном доме?
Утром началось по-настоящему.
— Олежек! — голос Нины Степановны прорезал тишину ровно в семь утра. — Олежек, вставай! Завтрак готов!
Олег вскочил, натянул штаны, побежал на кухню. Оля поднялась следом, накинула халат. На кухне её ждал сюрприз: весь стол заставлен тарелками с какой-то непонятной кашей, жареной картошкой, сосисками. Нина Степановна колдовала у плиты, помешивая что-то в огромной кастрюле.
— Доброе утро, — Оля попыталась улыбнуться.
— А, Оленька. Ты вот что, милая, чашки у вас какие-то маленькие. Я привыкла из больших пить. Купишь сегодня?
Снова "купишь".
— Хорошо...
— И йогурты вот эти ваши — ерунда полная. Генка только натуральный творог ест, со сметаной. Надо будет на рынок съездить, нормальных продуктов набрать.
Олег молча уплетал кашу, не поднимая глаз.
— Я могу сама сходить на рынок, — тихо сказала Оля.
— Да ну, я лучше сама. Ты же не знаешь, что Генке нужно. У него диета специальная.
Оля налила себе кофе и вышла в коридор. Так и простояла, прислонившись к стене, глядя в окно, за которым моросил дождь. Внутри всё сжималось и холодело, но выхода не было. Некуда бежать. Это её квартира. Её дом. Но почему-то чужой.
День пролетел в суете. Нина Степановна начала генеральную уборку — перемыла все окна, перестирала шторы, перегладила постельное бельё. Геннадий Петрович разложил свои лекарства по всем поверхностям — на телевизоре, на подоконнике, на журнальном столике. Оля споткнулась о его тапки в коридоре раза три. На четвёртый просто оставила их лежать.
Вечером она пошла в ванную и обнаружила на бортике грязные носки свёкра. Просто лежат. Рядом с её косметикой.
Оля закрыла дверь, села на край ванны и уставилась на эти носки. Серые, мятые, с жёлтыми пятками. И вдруг стало так дико смешно и страшно одновременно, что она не поняла — хочет плакать или смеяться.
Это только начало. И конца не видно.
Через неделю Оля поняла: её квартира превратилась в филиал санатория для пенсионеров. Геннадий Петрович занял гостиную — с утра до вечера висел на диване, смотрел новости и орал на телевизор. Нина Степановна хозяйничала везде: переставляла мебель, выбрасывала Олины вещи ("Это же старьё, зачем хранить?"), готовила такие количества еды, что холодильник трещал по швам.
А Олег... Олег словно растворился. Приходил поздно, уходил рано. На все Олины попытки поговорить отвечал одинаково: "Потерпи. Они скоро освоятся".
Освоятся. Они уже освоились — как танки на чужой территории.
В среду утром Оля столкнулась с соседкой Люсей у мусорных баков. Люся — женщина лет пятидесяти с вечно недовольным лицом и привычкой совать нос в чужие дела — окинула её оценивающим взглядом.
— О, Оленька! Что-то ты совсем извелась. Лицо серое, под глазами мешки. Муж-то хоть замечает, как ты выглядишь?
Оля выбросила пакет в контейнер, промолчала.
— А я вчера встретила твою свекровь в магазине, — продолжала Люся, прищурившись. — Она мне такое рассказала! Оказывается, вы их выгнать хотите. Нина Степановна в слезах была, бедная женщина. Говорит, сын-то понимает, а невестка давит, мол, съезжайте, мешаете нам жить.
— Что?! — Оля развернулась резко. — Я никогда...
— Ну, ну, не кипятись. Я же просто рассказываю, что слышала. Хотя, знаешь, я всегда говорила: молодым рано в браки вступать. Вон ты не справляешься с семейными обязанностями, родителей мужа принять не можешь. А Нина Степановна — золотой человек, между прочим. В подъезде уже всем печенье раздавала, какая душевная женщина!
Оля сжала кулаки. Хотела что-то ответить, но Люся уже развернулась и пошла к подъезду, бросив через плечо:
— Береги мужа, Оленька. А то хорошие мужики долго без внимания не живут.
Оля стояла у баков, чувствуя, как внутри всё закипает. Значит, свекровь уже и соседей настраивает против неё. Прекрасно.
Вечером она не выдержала и позвонила Жанне — единственной подруге, с которой можно было говорить откровенно. Они договорились встретиться в кафе на Ленинском проспекте.
— Жанка, я уже не понимаю, что делать, — Оля обхватила руками чашку с чаем, уставившись в стол. — Они превратили мою жизнь в ад. Свекровь вмешивается во всё — как я готовлю, как одеваюсь, как убираю. Свёкор раскидывает свои вещи по всей квартире. А Олег... он даже не видит проблемы.
Жанна слушала, кивала, потом наклонилась ближе и заговорила тихо, доверительно:
— Слушай, а ты понимаешь, что сейчас идеальный момент?
— Для чего? — Оля подняла глаза.
— Чтобы поставить всё на свои места. Пока они не обжились окончательно. — Жанна усмехнулась, достала телефон, начала что-то набирать. — Смотри, у меня есть знакомая риелторша. Она найдёт им съёмную квартиру, недорогую, рядом с вами. Покажешь Олегу варианты — мол, вот, нашла, родителям будет удобнее отдельно жить. Скинешься, снимешь на полгода, а там видно будет.
Оля молчала, переваривая информацию. Идея казалась разумной, но...
— Олег не согласится. Он скажет, что это я их выгоняю.
— А ты не спрашивай. Сначала найди варианты, потом поставь перед фактом. Он же тебя перед фактом поставил? Вот и ты так же. — Жанна взяла её за руку, сжала. — Оль, если ты сейчас не начнёшь за себя бороться, они тебя сожрут. Понимаешь? Ты станешь прислугой в собственном доме. А твой муж привыкнет, что с тобой можно не считаться.
Слова Жанны попали точно в цель. Оля кивнула, чувствуя, как внутри что-то твердеет, собирается в комок решимости.
— Ладно. Давай контакты.
Они просидели ещё час, обсуждая детали. Жанна была убедительна — говорила правильные вещи, поддерживала, подбадривала. К концу встречи у Оли уже был план: найти квартиру, показать родителям Олега, аккуратно намекнуть, что им там будет лучше. Без скандалов, без обвинений. Просто предложить альтернативу.
Когда Оля вернулась домой, было уже за полночь. В квартире горел свет в гостиной. Она вошла и застыла на пороге.
За столом сидели Олег, Нина Степановна и Геннадий Петрович. Все трое смотрели на неё с таким выражением лиц, что Оля сразу поняла: что-то случилось.
— Где ты шаталась? — Олег встал, скрестив руки на груди.
— Была с Жанной в кафе. Я предупреждала...
— Предупреждала, — передразнил он. — А знаешь, что мне мать сегодня рассказала? Что ты соседке Люсе нажаловалась на нас. Что мы, видите ли, мешаем тебе жить.
Оля открыла рот, но Нина Степановна перебила:
— Оленька, милая, ну зачем ты людям рассказываешь всякое? Мы же семья, надо проблемы внутри решать, а не выносить сор из избы.
— Я ничего не рассказывала! Это Люся сама пристала ко мне, наговорила...
— Ага, конечно, — Геннадий Петрович хмыкнул, не отрываясь от телевизора. — Все вокруг виноваты, одна ты правильная.
Оля почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они все против неё. Даже муж.
— Олег, ты правда веришь, что я...
— Я верю маме, — отрезал он. — Она бы не стала врать. А ты в последнее время какая-то странная. То весь день молчишь, то по подругам шляешься до ночи. Может, тебе вообще семья не нужна?
Вопрос прозвучал как приговор. Оля стояла посреди прихожей, сжимая в руке сумку, и понимала: разговор бесполезен. Что бы она ни сказала — её не услышат.
— Мне нужна семья, — тихо произнесла она. — Но не такая.
Развернулась и пошла в кабинет. Села на диван, уткнулась лицом в колени. Слёз не было. Только пустота и холод внутри.
А за стеной продолжался приглушённый разговор. Нина Степановна что-то говорила Олегу, тот соглашался, кивал. Оля закрыла глаза.
План Жанны теперь казался единственным выходом. Но получится ли?
Утром Оля проснулась от звука разбитой посуды. Выскочила из кабинета — на кухне стояла Нина Степановна, глядя на осколки чашки у своих ног. Той самой чашки, которую Оля привезла из Праги, памятной, единственной.
— Ой, Оленька, прости, — свекровь развела руками. — Случайно уронила. Ну ничего, купишь новую.
Купишь новую. Как будто можно купить новую память.
Оля молча взяла веник, смела осколки. Нина Степановна наблюдала, потом вдруг сказала:
— Знаешь, милая, я тут подумала. Может, тебе на работу выйти пора? А то дома сидишь, скучаешь. Работа отвлекла бы.
Оля замерла. Работа. Она работала из дома, фрилансером, переводила тексты. Но свекровь об этом прекрасно знала.
— Я работаю, Нина Степановна.
— Ну, это разве работа? — свекровь махнула рукой. — Вот нормальная работа — в офис ходить, с людьми общаться. А то сидишь тут, под ногами путаешься.
Под ногами. В собственной квартире.
К вечеру Оля дозвонилась риелторше, которую посоветовала Жанна. Та быстро подобрала три варианта квартир неподалёку — все в пределах разумного бюджета. Оля сохранила ссылки, распечатала описания.
Теперь оставалось самое сложное — показать это Олегу.
Вечером, когда родители разошлись по своим делам — свёкор пошёл гулять, свекровь уехала в магазин — Оля подсела к мужу в гостиной.
— Олег, посмотри. Я нашла несколько вариантов квартир рядом с нами. Может, родителям будет удобнее...
Он даже не взглянул на бумаги.
— Что за бред? Они только обжились, а ты их куда-то гнать собралась?
— Я не гоню! Просто предлагаю... Им будет свободнее, и нам...
— Нам? Или тебе? — Олег развернулся к ней, и в его глазах полыхнуло что-то злое. — Ты эгоистка, Оль. Думаешь только о себе. Мои родители всю жизнь на меня положили, а ты не можешь даже пару месяцев потерпеть?
— Пару месяцев? Олег, они собираются жить здесь постоянно!
— И что с того? Это моя квартира, я здесь хозяин!
Его квартира. Его родители. Его решения.
Оля медленно встала. Слова застряли в горле — их было слишком много, они толкались, давили, но не находили выхода.
— Понятно, — только и выдавила она.
Той ночью Оля не спала. Лежала, смотрела в темноту и думала. О том, как три года назад они с Олегом съехались, мечтали о будущем, строили планы. О том, как он говорил, что они — команда, что всегда будут вместе против любых проблем. А теперь оказалось: команда — это он и его родители. А она — посторонняя.
К утру решение созрело само собой.
Оля встала, оделась, собрала сумку. Документы, ноутбук, немного вещей. Всё остальное можно забрать потом.
Олег спал, раскинувшись на диване. Она посмотрела на него — и ничего не почувствовала. Ни любви, ни злости, ни жалости. Просто пустоту.
Записку оставлять не стала. Вышла тихо, закрыла дверь за собой.
На лестничной площадке столкнулась с Люсей, которая как раз выносила мусор.
— О, Оленька! Куда это ты с чемоданом спозаранку? — соседка вытаращила глаза.
— К маме. На пару дней, — коротко ответила Оля и пошла вниз по лестнице.
Люся что-то кричала вслед, но Оля уже не слушала.
На улице был морозный февральский день. Солнце светило ярко, резало глаза. Оля достала телефон, набрала номер матери.
— Мам, привет. Можно к тебе приехать? Ненадолго... Нет, всё нормально. Просто нужно подумать.
Пока она ждала такси, позвонила Жанна.
— Оль, ну что, показала им квартиры?
— Показала.
— И?
— И ничего. Жанка, знаешь... Спасибо тебе за совет. Но я поняла — проблема не в родителях. Проблема в Олеге. В том, что он выбрал. И выбрал не меня.
Жанна помолчала, потом тихо сказала:
— Значит, ты уходишь?
— Не знаю. Может, просто беру паузу. Мне нужно время разобраться.
Такси подъехало. Оля села на заднее сиденье, положила сумку рядом. Машина тронулась, и в зеркале заднего вида медленно уплывал дом, который был её крепостью, а стал тюрьмой.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Олега: "Ты где? Мать спрашивает, почему завтрак не готов".
Оля усмехнулась, выключила звук.
Впереди была неизвестность. Страшная, холодная, но своя. И в первый раз за долгие недели она почувствовала — дышать стало легче.
Может, это и был настоящий выбор. Не между мужем и свободой. А между собой прежней — покорной, удобной, бесправной — и собой настоящей.
Оля откинулась на сиденье, закрыла глаза.
Жизнь продолжалась. И она больше не собиралась быть гостем в собственной судьбе.
Прошло две недели
Оля жила у матери, работала, встречалась с юристом. Олег звонил — сначала требовал вернуться, потом умолял, потом снова переходил на крик. Она слушала его голос и удивлялась: неужели она когда-то любила этого человека?
В одно из воскресений он приехал сам. Мать открыла дверь, впустила его на кухню. Оля вышла — Олег сидел за столом, постаревший, осунувшийся.
— Оль, ну хватит уже. Родители уехали. Сняли квартиру, как ты и хотела. Возвращайся.
Она села напротив, посмотрела ему в глаза.
— А зачем они уехали, Олег?
— Мать сказала, что устала от скандалов. Что им лучше отдельно.
— То есть они сами решили?
Он помолчал, отвел взгляд.
— Я попросил. Понял, что перегнул. Оль, прости. Я идиот, согласен. Но давай начнём сначала.
Оля взяла его руку, сжала. Почувствовала — ничего. Никакого тепла, никакого отклика.
— Знаешь, в чём проблема? Ты не понял, за что извиняешься. Ты думаешь, проблема была в родителях. Но проблема была в том, что ты предал меня. Выбрал их мнение, а не моё чувство. Не услышал, когда я задыхалась.
— Я исправлюсь...
— Нет, Олег. Ты не исправишься. Потому что ты не видишь во мне человека. Ты видишь жену — удобную, послушную, которая должна терпеть. А я устала быть должной.
Он пытался спорить, но она просто встала и вышла из кухни. Через окно видела, как он садится в машину, уезжает.
Мама подошла сзади, обняла за плечи.
— Больно?
— Странно. Совсем не больно.
Вечером Оля открыла ноутбук, начала искать квартиру. Небольшую, однушку, где будет только её пространство, её тишина, её жизнь.
Впереди был развод, дележ имущества, сплетни. Но это был путь к себе. И Оля больше не боялась идти по нему одна.