Нотариус протянула мне ключи, и я почувствовала – жизнь только что перевернулась. Квартира тёти Риммы. Сто двадцать квадратов на Тверской. Пятнадцать миллионов по самым скромным подсчётам.
– Валентина Сергеевна, – женщина в строгом костюме скользнула взглядом поверх очков, – ваша тётя была предельно ясна в завещании. Всё переходит вам. Единственное условие – вы не можете продать недвижимость в течение года.
Я кивнула, сжимая в ладони связку ключей. Тётя Римма... Мы виделись от силы раз в год, на её день рождения. Она работала переводчиком в каком-то международном агентстве, ездила по миру, жила затворницей в своей квартире, когда бывала в Москве. Детей у неё не было. Мужа тоже. И вот – я.
Телефон завибрировал ещё в машине такси. Мама.
– Валя, ну что? Правда, что Римка тебе всё оставила?
Я молчала секунду, глядя в окно на промелькнувший Кремль.
– Правда.
– Господи... А нам она ничего не... То есть, я её сестра! Родная! А Геннадий – вообще племянник! Мы с ним после похорон думали...
– Мам, давай не сейчас.
Но она уже не слушала:
– Ты понимаешь, у Гены кредит! Трёшку брал в ипотеку, еле дышит! А ты... ты молодая, снимешь себе квартиру. Мы думали, может, ты продашь, и мы...
Я положила трубку. Руки дрожали.
Квартира встретила меня запахом старых книг и какого-то терпкого парфюма. Высокие потолки, лепнина, паркет довоенной укладки. Мебель – антикварная, тяжёлая, тёмная. На стенах – картины в золочёных рамах. Я прошлась по комнатам, открывая двери, словно исследуя чужую планету.
В кабинете на письменном столе лежал конверт. «Вале». Почерк тёти Риммы – каллиграфический, старомодный.
«Валечка, если ты читаешь это письмо, значит, я наконец-то свободна от этого мира. Я оставляю тебе квартиру, потому что только ты никогда ничего от меня не просила. Твоя мама, Геннадий, его жена Фаина – они обзванивали меня годами. То на лечение, то на ремонт, то на машину. Я помогала. А потом поняла – сколько ни дай, им мало. Ты же приходила просто так. С цветами. Мы пили чай и молчали. Это было честно. Не продавай квартиру сразу, прошу тебя. Поживи здесь. Может, поймёшь что-то важное. Р.»
Я сложила письмо обратно, чувствуя комок в горле.
Вечером ко мне пришёл Геннадий. Двоюродный брат, тридцать восемь лет, менеджер среднего звена в какой-то логистической компании. Лысеющий, с пивным животом, в мятой рубашке.
– Валюх, – он прошёл в гостиную, не снимая ботинок, оглядываясь. – Ничё так устроилась. Слушай, давай по-семейному... Мне нужны деньги. Срочно. Кредит душит, понимаешь? Я же не прошу подарить! Продай квартиру, дай мне два миллиона взаймы...
– Ген, я не могу продать. Условие завещания – год нельзя.
– Да ладно тебе! – он махнул рукой. – Какое условие? Кто проверять будет? Оформишь на меня долю, я под неё кредит возьму...
– Нет.
Он замер. Посмотрел на меня так, словно я внезапно заговорила на суахили.
– То есть как нет? Валя, мы же семья!
– Именно поэтому я и говорю нет. Тётя Римма оставила всё мне. И я не собираюсь это раздавать.
Его лицо налилось краснотой. Он схватил со стола фарфоровую статуэтку – балерину – и сжал в руке.
– Знаешь что? – голос его стал тихим, злым. – Ты всегда была эгоисткой. Жила в своём мирке, никого не замечала. Мама твоя одна тебя тащила, а ты нос воротила! А теперь получила халяву и зазналась!
– Положи статуэтку, – сказала я ровно.
– Или что? – он усмехнулся. – Вызовешь полицию? На родного брата?
– Положи. Это мёйсенский фарфор, восемнадцатый век.
Он поставил статуэтку так резко, что та качнулась. Я перехватила её, сердце ухнуло.
– Пожалеешь, – бросил Геннадий, уходя. – Ещё пожалеешь, что выбрала деньги вместо семьи.
Дверь хлопнула. Я опустилась в кресло, всё ещё держа балерину в руках.
А на следующий день началось.
Сначала позвонила Фаина, жена Геннадия. Голос сладкий, елейный:
– Валечка, миленькая, мы вот с Генночкой подумали... У тебя же такая большая квартира! Может, мы к тебе переедем? Нам тесно в трёшке, а тут – простор! Ты бы комнатку себе оставила, а мы...
Я не дослушала. Просто отключила звук и положила телефон экраном вниз.
Потом пришла мама. Села на диван, огляделась с таким видом, словно оценивала территорию.
– Вот, значит, как ты теперь живёшь, – проронила она. – В роскоши. А я в хрущёвке доживаю век.
– Мам...
– Не перебивай! Я сорок лет на заводе горбатилась. Римка по загранкам каталась, в ресторанах обедала, а мне что? Копейки! И вот – она тебе дарит миллионы, а мне, родной сестре...
– Она ничего не дарила. Она умерла.
Мама вскинула голову, глаза сузились:
– Ах, так ты ещё и умничать будешь? Знаешь что? Я тоже могу жить в центре. Перееду к тебе. Комнат много, места хватит.
– Нет, – сказала я.
– Как это нет?!
– Вот так. Не переедешь.
Она встала. Медленно. Потом подошла ко мне вплотную, и я увидела в её глазах что-то страшное. Холодное.
– Ты меня выгоняешь?
– Я не приглашала. И ты это знаешь.
Она развернулась и ушла, не попрощавшись. Дверь снова громыхнула.
Вечером я сидела у окна с чашкой чая, глядя на ночную Тверскую. Неоновые вывески, снег, прохожие... Телефон разрывался. Я выключила его.
И тогда до меня дошло – я впервые за долгие годы чувствовала себя свободной. Странно, нелепо, но факт. Наследство не сделало меня богаче. Оно просто показало, кто есть кто. И теперь мне предстояло понять, что делать с этим знанием.
А дальше... дальше всё только начиналось.
Утром я проснулась от звонка в дверь. Долгого, настойчивого. Посмотрела в глазок – Фаина. С огромной сумкой. Я не открыла. Она простояла минут десять, потом ушла, но я слышала, как она что-то шипела себе под нос.
Через час пришло сообщение от неизвестного номера: «Валентина, вы очень пожалеете о своём поведении. Мы знаем хороших юристов. Завещание можно оспорить».
Я усмехнулась. Пусть пробуют.
На работу я ездила, как и раньше, на метро. Редактор в небольшом издательстве – зарплата скромная, но работа нравилась. Коллеги ничего не знали про наследство, и я не собиралась рассказывать. Зачем? Чтобы все начали смотреть по-другому, просить в долг, намекать?
В обед позвонила незнакомая женщина. Представилась Евгенией Марковной, старой подругой тёти Риммы.
– Валечка, я слышала, что Римма оставила вам квартиру, – голос был приятным, интеллигентным. – Я хотела бы встретиться. Есть кое-что важное, что она просила передать вам лично.
Мы договорились на субботу в кафе на Арбате.
Евгения Марковна оказалась элегантной женщиной лет семидесяти, с седыми волосами, собранными в пучок, и проницательными серыми глазами. Она заказала эспрессо, я – капучино.
– Римма и я дружили сорок лет, – начала она. – Я знаю о вашей семье... больше, чем вам кажется. Ваша тётя вела дневники. Очень подробные. Там записано всё – каждая просьба о деньгах, каждое обещание вернуть, каждая ложь.
Я замерла с чашкой в руках.
– Она хотела, чтобы вы это прочитали. Не сразу, а когда они начнут давить. – Евгения Марковна достала из сумки старую кожаную записную книжку. – Вот. Последние пять лет. Остальные тома – в квартире, в её кабинете, за энциклопедиями на верхней полке.
Я взяла дневник. Открыла наугад.
«15 марта 2021. Звонила сестра. Снова просит на ремонт. Говорит, трубы текут. Дала двадцать тысяч. Через неделю увидела у неё в сторис новую шубу. Спросила – сказала, что подарок от коллег. Коллеги на фабрике, где она получает тридцать тысяч. Конечно».
Я перелистнула дальше.
«2 июня 2022. Геннадий приезжал. Умолял дать триста тысяч на первый взнос за машину. Клялся, что вернёт через полгода. Я знала, что не вернёт. Дала. Он даже спасибо нормально не сказал – хмыкнул и ушёл. Через месяц увидела его фото в новой Шкоде. Горд, доволен. О долге – ни слова».
Страницы были исписаны мелким почерком. Годы обмана, манипуляций, фальшивых слёз.
– Она любила вас всех, – тихо сказала Евгения Марковна. – Но устала. Очень устала. И поняла, что единственный способ защитить хоть что-то – это отдать всё вам. Потому что вы никогда не просили.
Я сидела, держа дневник, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от боли. От ярости.
– Спасибо, – выдохнула я.
Вечером я приехала на Савёловский рынок. Знала, что мама по субботам там закупается. Нашла её у овощных рядов. Она увидела меня и сразу отвернулась, демонстративно роясь в помидорах.
– Мам, мне нужно поговорить.
– Не о чем нам говорить.
– Я прочитала дневники тёти Риммы.
Она замерла. Медленно обернулась.
– Какие ещё дневники?
– Где она записывала все ваши просьбы. И то, на что вы тратили её деньги. Шубы, курорты, рестораны. А мне вы рассказывали, что еле концы с концами сводите.
Лицо мамы побледнело, потом покраснело.
– Ты... ты что себе позволяешь? Я твоя мать!
– Именно поэтому я здесь. Я хочу, чтобы ты знала – ничего не получишь. Ни рубля. Ни квадратного метра. И Геннадий тоже. Тётя Римма всё продумала.
Она схватила меня за рукав:
– Валька, ну ты чего? Это же семья! Родная кровь!
– Родная кровь, которая годами обманывала одинокую женщину, – я высвободила руку. – Которая даже на похороны пришла с мыслью о наследстве, а не о горе.
Я развернулась и пошла прочь. Мама кричала мне вслед что-то про неблагодарность, про то, что она меня растила, что я должна... Но я уже не слушала.
В понедельник на работе меня вызвала директор издательства, Елизавета Константиновна. Строгая, справедливая женщина, которую я уважала.
– Валя, к нам приходил ваш родственник. Геннадий. Сказал, что у вас семейные проблемы, что вы присвоили чужое имущество и ведёте себя неадекватно.
Я похолодела.
– Это неправда.
– Я так и подумала, – она улыбнулась. – Я пятнадцать лет с вами работаю. Вы самый честный человек, которого я знаю. Просто предупреждаю – он может ещё прийти.
– Спасибо.
Вечером я сидела в тётиной квартире и читала её дневники. Страница за страницей. История человека, который отдавал, отдавал, отдавал – и получал взамен только новые требования.
«Они никогда не спрашивали, как у меня дела, – писала тётя Римма. – Ни разу за все эти годы. Только – дай, помоги, одолжи. А Валя... Валя приходила и молчала со мной. Приносила цветы. Спрашивала про мои поездки. Слушала. Просто слушала. Знаете, как это ценно?»
Я закрыла дневник и посмотрела в окно. Город сверкал огнями. Моя новая жизнь только начиналась. И я точно знала одно – рты родне я закрыла навсегда. Пусть ищут деньги в другом месте.
Я заблокировала номер и налила себе чаю. Впервые за много лет я чувствовала – я дома.
Но они не сдавались.
Через неделю пришло письмо от юридической конторы. Геннадий с Фаиной подали иск об оспаривании завещания. Основание – «недостойный наследник, использовавший влияние на пожилую родственницу».
Я позвонила нотариусу.
– Валентина Сергеевна, не волнуйтесь, – её голос был спокоен. – Римма Сергеевна предвидела это. У меня есть видеозапись, где она в полном здравии объясняет свои мотивы. Плюс медицинские справки о её психическом состоянии, датированные за неделю до смерти. Всё чисто.
– Они знают об этом?
– Их адвокат уже получил копии. Думаю, скоро иск отзовут.
Так и вышло. Через три дня Геннадий прислал голосовое. Пьяный, злой:
– Ты думаешь, выиграла? Думаешь, мы отстанем? Нет, дорогая. Мы теперь вообще не родственники. Можешь сидеть в своей квартире и чахнуть. Одна. Без семьи.
Я удалила сообщение, не дослушав.
Мама объявила бойкот. Перестала отвечать на звонки, в соцсетях заблокировала. Рассказала всем знакомым, какая я неблагодарная дочь, как предала семью ради денег. Несколько бывших подруг детства написали мне гневные послания. Я не оправдывалась. Просто удаляла.
Странное дело – мне не было больно. Наоборот. Словно сбросила тяжёлый рюкзак, который тащила годами.
В марте я затеяла ремонт. Не капитальный – просто освежить стены, поменять шторы. Разбирая антресоли в спальне, наткнулась на коробку с фотографиями. Тётя Римма молодая, красивая, на фоне Эйфелевой башни. Тётя Римма в Праге, в Барселоне, в Стамбуле. Одна. Всегда одна.
А на дне коробки лежал ещё один конверт. «Вале. Открыть через три месяца после прочтения первого письма».
Я вскрыла его дрожащими руками.
«Валечка, если ты читаешь это, значит, выдержала натиск. Я горжусь тобой. Теперь слушай внимательно. В банковской ячейке, ключ от которой ты найдёшь в моей шкатулке на туалетном столике, лежат акции и облигации на общую сумму около восьми миллионов. Это твоё. Плюс счёт в швейцарском банке – ещё четыре. Номер счёта и пароли – в той же ячейке. Живи, путешествуй, радуйся. Ты заслужила. И помни – семья это не те, кто с тобой по крови. Семья – это те, кто с тобой по выбору. Р.»
Я опустилась на пол прямо там, среди коробок и фотографий, и впервые за все эти месяцы заплакала. От облегчения, от благодарности, от понимания – меня любили. Просто так. Не за что-то.
Ключ нашёлся в резной деревянной шкатулке. На следующий день я поехала в банк.
Сотрудница проверила документы, провела меня в хранилище. Ячейка открылась легко. Внутри – папка с ценными бумагами, конверт с реквизитами, флешка.
Дома я вставила флешку в ноутбук. Одно видео. Тётя Римма сидела в том самом кресле, где я теперь пила чай по вечерам.
– Привет, Валечка, – она улыбалась. – Надеюсь, ты не слишком измучилась с этими шакалами. Я знала, что они набросятся. Но знала и то, что ты справишься. Ты сильная. Намного сильнее, чем думаешь. Я оставляю тебе не просто деньги и квартиру. Я оставляю тебе свободу. Свободу жить так, как хочешь ты, а не так, как требуют другие. Не бойся быть счастливой. Не бойся отказывать. Не бойся быть одной – одиночество лучше, чем токсичная компания. Люблю тебя. Всегда любила. Прощай.
Экран погас.
Я сидела в тишине, глядя на свет за окном. Город жил своей жизнью – кто-то спешил на работу, кто-то возвращался домой, кто-то ссорился, кто-то мирился.
А я... я была свободна.
Телефон молчал. Родственники исчезли из моей жизни так же внезапно, как когда-то появились – с требованиями и упрёками. Пусть. Им нужны были деньги, а не я. Теперь это стало очевидно даже мне, вечной оптимистке, которая годами верила в семейные ценности.
Я открыла ноутбук и зашла на сайт туристического агентства. Париж, Барселона, Прага... Города, где когда-то гуляла тётя Римма. Одна, но счастливая.
Через месяц я подала заявление на увольнение. Начальница не удивилась:
– Я рада за вас, Валя. Вы заслужили свою жизнь.
Квартиру решила оставить. Сдавать не стала – это был мой дом, моё убежище, моя крепость. Сюда я всегда могла вернуться.
А возвращаться было приятно – в тишину, в уют, в пространство, где никто не требует, не осуждает, не лжёт.
Мама однажды написала. Короткое сообщение: «Может, встретимся?»
Я ответила: «Может. Когда ты будешь готова извиниться. Не за наследство. За годы манипуляций».
Ответа не последовало.
Прошло полгода
Я вернулась из Италии загорелая, счастливая, полная впечатлений. В почтовом ящике лежало письмо от мамы. Настоящее, бумажное.
Внутри – несколько строк: «Прости. Я была неправа. Тётя Римма знала, что делала. Не претендую ни на что. Просто хочу, чтобы ты знала – я люблю тебя. Мама».
Я сложила письмо и положила на полку. Может быть, когда-нибудь мы и правда встретимся. Поговорим. Без претензий, без лжи.
А может, нет.
Сейчас это было неважно. Важно было другое – я закрыла рты всем, кто считал меня слабой, удобной, податливой. Я научилась говорить «нет». Я научилась ценить себя.
И это стоило всех квартир мира.