Анорексичная тётенька в обтягивающих лосинах на ногах-палках махала руками перед лицом Лизы. Та терпеливо ей что-то объясняла, но собеседница опять возмущалась, отходила от тренера и возвращалась к ней опять. Гул, стоящий в тренажёрном зале, не позволял разобрать слов. На Лизавете лица не было.
Наконец, женщина умчалась. Сжав губы, злая пробежала мимо Ольги. Лиза увидела Ольгу, махнула ей рукой – звала на весы.
– Чё это было? – спросила Ольга.
– Жаловаться помчалась.
– Это ты ее, бедную, до такого состояния довела? – спросила Ольга, водружаясь на весы, глядя на обидчивые за съеденное цифры.
– Нет. Понимаешь, Оль, – грустно констатировала Лиза, глядя на весы, – Если полная дура долго сидит на диете, то она становится худой дурой, при этом оставаясь дурой полной.
– Ха! Верно сказано.
– Замри. Ага! Понятно все с тобой, – кивнула.
– Лиз, я стресс заедаю. Прости. А эта жалобщица чего хочет?
– Похоже, исчезнуть. Я ей про то, что она уже больна, к врачам серьезным надо, а она сюда пришла – нагрузку просит. А какая там нагрузка?
– Да уж, работка у тебя. Я думала – у нас сложно, а у вас тут... Мы, клиенты, самые вредные существа.
– Да нет. Есть очень даже и ничего, – она, наконец, улыбнулась, – Я сегодня первый раз с новеньким мужчиной работала – ожирение третьей. Говорю: "А какой был максимальный вес?", он: "Сто сорок". Я – ему: "А минимальный?" Он так подумал-подумал и говорит: "Два семьсот".
– О-ой! – грудь Ольги колыхалась.
Они перешли на дорожку, Лиза выставила небольшую скорость, но не ушла, осталась стоять рядом.
– Вот вы собираетесь у нас, обсуждаете свои расследования, а я слушаю и завидую. А у меня две рабочие темы: стол и стул. Знаешь, когда много лет в профессии, главное – не перегореть. Иногда, после вот таких вот, – она махнула на дверь в сторону ушедшей скандалистки, – Вообще, хочется всё бросить, заняться своими девчонками, мужем, домом, растолстеть и нянчить внуков.
– Успеешь ещё. А пока ты нужна, таким, как я. Видишь, как у меня всё плохо. Ты велела есть часто, но помалу. А у меня только первая часть отлично получается.
– Возьмусь за тебя, – она посмотрела жёстче, прибавила скорость, – Распишу стол новый, тренаж. И попробуй не послушаться. Гошу подключу.
– Ага, – Ольга уже задыхалась, – Опять одни салаты!
– Ковш кипяточка – вкусно и точка! Ещё три минуты и во-он туда. Злая я сегодня! Попала ты, Оленька! – пропела Лиза и пошла к другому клиенту.
Ольга поморщилась, но решила не сопротивляться. Она ж сама решила взять себя в руки. Решила взять, попробовала, а в районе бывшей талии уж и не ухватишься. Да и нельзя сегодня тренера злить. Вон она какая...
А ещё Ольге на тренажёрах неплохо думалось. Она уходила в себя, забывала про счет и время. Вот и сейчас думала о разговоре с учительницей. Вспоминала:
– Хорошо, что Вы отдыхаете. Педагогу нужен отдых, – звонила она Ангелине Андреевне.
– Ох, да. Скорей бы уж этот учебный год закончился.
– Устали?
– Да. Такого класса у меня никогда не было.
– Ссорятся? – Ольга читала родительский чат, но, конечно, не могла говорить об этом.
– Ссорятся? Это мягко сказано. У меня за год две комиссии по делам несовершеннолетних, три жалобы в департамент образования, суд и куча внутришкольных дисциплинарных комиссий.
– Ого! Это так нынче работают учителя?
– Уж не знаю. Мне кажется, что так нынче работают родители. А учителя, как работали, так и работают.
– Ангелина Андреевна, кстати о родителях. Что Вы можете сказать о Наталье Лань?
– О Наталье? Ну, во-первых, я прям, плакала, когда узнала, что Павлик нашелся. Мы ж тут тоже такую работу проводили по поиску! Слава Богу! А о Наталье плохого не скажу. Да, амбициозна, и Ксюху свою в обиду не даст – стоит горой, защищает. Иногда чрезмерно не хочет верить в вину дочери, но это свойственно многим мамам. Практически на девяносто процентов.
– Ангелина Андреевна, там конфликт был у Ксюши Лань. Наталья говорила. А можно понять с кем конкретно?
– Конечно. Чего тут понимать? У нее серьезный конфликт с Дианой Шалыгиной, а у Натальи с мамой Дианы. Та писала жалобы в Департамент. Тяжёлый человек. Если честно ... А можно честно?
– Нужно. Ангелина, не переживайте, это личный разговор.
– Ну, если честно, то скажу: эта Галина Шалыгина и меня достала. Устала я от ее жалоб, от лицемерия. Не верю. Уже не верю ее словам. А главное – ребенок всё это чувствует, Диана. И вот это самое страшное.
– А этот день, день, когда пропал Павлик... Знаю, что описывали Вы. Читала. Несколько вопросов.
И Ольга заставляла вспоминать мелочи. Учительница немного путалась, но вскоре вся картина нарисовалась. Практически пофамильно Ангелина вспомнила, как уходили дети и родители.
– Понимаете, родители разные. Кто-то забрал ребенка, рукой махнул и ушел. А есть другие: они не могут уйти просто так. Им надо подойти к учителю, спросить, как себя вел и прочее. Я привыкла. Уже знаю, как проходит это расставание. Шалыгина подходит всегда. Но на этот раз Дианы в школе не было: очередной конфликт, потом, вроде, заболела. Но говорю же – верить или нет ...? Семья такая... Но она пришла специально, подошла ко мне, заговорила опять о том же – о конфликте с Лань. Оправдывала себя и дочку, в общем, одно по одному. Если честно, я немного вспылила даже: надоело переливать из пустого в порожнее.
– А Наталья за дочкой пришла позже?
– Наталья? Да-а... Вроде... Да, точно позже. Вспомнила – позже. Скажите, а эта женщина, которая увезла Павлика, она ведь не имеет отношения к нашей школе? А то мы тут искали связи.
– Не имеет. И рано ее обвинять. Следствие же ещё идёт.
– Рано? Но ведь, говорят, там и видео есть, и...
– Да, – Ольга "благодарила" журналистов, те-то уже знают всё, – Но мы разбираемся, Ангелина Андреевна. Ещё разбираемся. Спасибо Вам большое за помощь. Ещё хочу Вас спросить: ваш класс в этот момент уходил один?
– Нет. Тогда ещё Ирина Егоровна своих собирала. Это второй класс "Б". Обычно они позже, но в этот день они уезжали на мероприятие автобусом. Вот и...
И опять Ольга искала ту самую ниточку, которую можно потянуть. А пока ее искала, перебрала с упражнениями на тренажере. Подошла Лиза, поворчала.
– Ты чемпионом решила стать?
– Ой. Нет-нет, Лиз. Чемпионом я стану, когда хотя б полдня проживу не жря. Одолею сама себя. Вот это будет победа!
***
Анне Тихоновне ничего не говорили. Просто почувствовала она, что как-то сменилось к ней отношение соседок и медперсонала. Стали все суровее, вокруг неё не хлопочут. А старая санитарка вообще проворчала, когда переодевала ее:
– Это ж надо! Чужого дитя украсть! Вот Бог-то и наказал! Как таких земля только носит!
Про кого это она? Неужели про нее? Следовательша же сказала, что все в порядке – дитё с матерью. Значит и хорошо, что забрали их по скорой, повезло – ребенку помогли. Так в чем же дело?
Вопросов было больше, чем ответов. Спрашивать- писать она боялась – решила же отрицать, дескать, не о каком ребенке она ничего не знает. А просто так никто с ней об этом не заговаривал. Вот только одно беспокоило: что-то там про видео сказала следовательша. И если так, если записали ее с коляской, то как же быть? Она смотрела в окно, придумывала версии и тихонько плакала, жалея себя.
А дня через три, когда измученная болезнью, лекарствами и думами, открыла она глаза – кто-то ее теребил. Этот кто-то наклонился над нею так низко, что нельзя было разобрать лица. И вдруг в этом лице она признала мать свою – старую Нину.
– А-а, – открыла рот и первый раз произнесла хоть что-то.
Мать причитала, вытирала слезы свои и слезы дочери, гладила ее по щекам. Левую Анна не чувствовала, было неприятно, но она терпела – мама рядом. Вот она, ее печаль последних дней, ее заботушка. И так все поменялось: думала она мать досматривать будет, а повернулось так.
А уж когда оказалось, что мама будет лежать на соседней койке, которую уступила ей соседка, Анна вообще в несуществующий голос расплакалась от счастья. Старушка-мать суетилась излишне: пять раз протёрла тумбочку, то и дело поправляла ей одеяло, поила, совала еду.
– Это вы женщину ту благодарите, следователя. Она настояла, – шепнула ей пожилая медсестра, когда ставила капельницу, – Подлечим и маму Вашу. Давление у нее низковато, а в целом – ещё и нам всем фору даст. Вот врач основной выйдет после праздников и назначит и ей курс.
– Аибо, – вместо "спасибо" пропели полумертвые губы.
И все думала Анна Тихоновна: отчего ж так старается эта следователь? Неуж и правда осудят ее теперь? Нет, отрицать всё! На том и стоять!
Им передавали фрукты, колбаску, конфеты, но никто не заходил. А однажды вдруг раздался звонок, мать поднесла телефон к ее уху.
– Мам, мам...
Баба Нина поднесла телефон к своему уху, хоть Анна и тянулась, руки ее тряслись.
– Ко-оленька? Ко-оленька? Это ты? Ало. Кто это?
– Бабуль, ты? Да я, я. Коля. Мне разрешили позвонить. А мама где?
– Тута. Вота она, только говорить не может. Вота..., – поднесла трубку Нина к уху дочери.
Сын говорил и говорил, а Анна Тихоновна слушала. Говорил о себе, успокаивал. А потом сказал, что не верит, что она ребенка украла, ведь она так любит детей. Он велел ей рассказать чистую правду. По щекам Нюры текли слезы. Вот он сын! Как ждала она этого звонка, а теперь и сказать ничего не может.
Разговор был окончен. Баба Нюра болтала и болтала, рассуждала, рассказывала палате о несправедливом наказании внука. А Нюра слушала ее и успокаивалась.
Да нет, верно все – правильно его тогда осудили. Бог знает, что бы было с ним сейчас, если б не осудили. Пил, разбойничал. А сейчас вон как ровно и хорошо говорит. Поумнел, может? Дай-то Бог!
И кого ж благодарить за этот звонок? Неуж опять эта следовательша? А кто ещё? Она... Вон и к матери-старушке пришла ... она, и продукты покупает... она..., и с Колей дала поговорить – тоже она.
***
Ольга запахнула халат, прошла на кухню, бросила тоскливый взгляд на холодильник и тут же на часы — полдесятого, ужинать точно нельзя. А жрать, между прочим, хочется! Лиза бы не одобрила, но ...
Ольга взялась за ручку холодильника, замерла, борясь с собой. И тут вдруг резко зазвонил телефон. Она вздрогнула, оторвала руку от холодильника. Казалось, ее застукали. Побежала в спальню, Вадик уже спал, а телефон, гад, тянул громкую трель.
– Да, – прошептала она и тут же отвела телефон от уха.
– Мы нашли, нашли! – кричала Стеша.
– Чего? Господи! – все ещё шептала Ольга, прикрывая телефон рукой, хоть и вышла уже из спальни.
– Вернее, Сашка нашел. Мы тут засиделись, в общем, а я вырубилась, а он нашел.
– Стеш, сейчас по шее получишь! Говори, что нашел!
А трубке раздался голос Александра.
– В общем, Ольга Назаровна, Нестерова Валентина и Золотова Инга Борисовна – подруги давние. Учились, вроде, вместе в школе.
– Золотова – это ..., – Ольга хмурилась, припоминала.
– Это заведующая психиатрической клиникой, где она лежит.
– Ну-у, это ещё не о чем не говорит. Внучка пропала – ясно, что плохо ей. И за лечением – к подруге.
– Как вариант. Но есть ещё вариант – не так уж ей и плохо. Липа всё.
– Понятно. Значит, это версию нашу подтверждает. А вы на часы там совсем не смотрите? Чего вы делаете на работе в такое время?
– Мы? Да вот, искал я. А Стешка вырубилась. Прямо на столе уснула, представляете?
– Представляю. Совсем мы ее замучили. На нее вся работа свалилась. Проводи, ладно?
– Да я такси ей вызову. Не переживайте. Спокойной ночи, Ольга Назаровна.
Ольга пожелала и им спокойной ночи, подтянула на диван ноги и задумалась. Да, на Стешу свалилось много. Отслеживали они звонки Валентины Леонидовны Нестеровой. Сразу после беседы с Сашей в клинике, Валентина позвонила на номер, зарегистрированный на некую Аллу Гордиенко. А после номер этот неожиданно ушел с радаров. Вероятно, симку и аппарат выбросили. И самое важное – звонок на этот номер с телефона Валентины был и ровно за час до того, как отец обнаружил исчезновение дочки.
Данную Аллу Гордиенко вычислили. Молодая женщина тридцати лет, родом из Тулы, закончила университет, где преподавала Нестерова и была ее студенткой. Год назад уволилась из магазина, где работала кассиром. Ее тетка и бабушка заявили, что не знают о местонахождении Аллы уже давно, а родителей у Аллы нет.
Что связывало бывшую студентку и преподавателя? Конечно, возможно, разное, но... этот звонок и исчезновение телефона наводили на мысль. Теперь телефон Нестеровой был поставлен на прослушку. Но было стойкое ощущение, что она об этом догадывается.
Ольга боролась сама с собой. Сегодня вечером Катя прислала фото спящей Фроськи. Господи! И почему весь мир не кричит о том, как хороша ее внучка! Ольга пересматривала фото весь вечер, целовала экран, хоть и не была никогда излишне сентиментальной.
И вот никак не укладывалось у нее в голове, что мать может выкрасть ребенка у собственного сына. Она же БАБУШКА! Это святое! Однако, эта бабушка явно не была уверена, что внучка ей родная. Скорее даже – была уверена, что не родная.
Вадим прихрапывал во сне, а она все никак не могла уснуть. Строила доводы, присекала излишние фантазии. Сейчас нельзя было ошибиться. Нужно было думать прежде всего о ребенке, поэтому действовали они осторожно. Пока – наблюдали, прослушивали, ждали.
***
На следующий день Саша признался ей, что задержались они со Стешей не случайно ...
***