— Съешь конфету, но маме не говори. Фантик мне давай, я спрячу.
Я замерла в коридоре, не успев поставить сумку на пуфик. Дверь открыла бесшумно — привычка осталась с тех времен, когда Павлик был грудничком, и любой шорох мог стоить мне двух часов сна. Из кухни тянуло жареным маслом и чем-то приторно-сладким, а голос свекрови звучал непривычно: не командно, как всегда, а вкрадчиво, почти шепотом.
Нина Петровна всегда входила в нашу квартиру как полноправная хозяйка. У неё был свой комплект ключей — подарок моего мужа, Кости, на случай «а вдруг потоп или пожар». Но «пожаром» свекровь считала собственную скуку или желание проверить, достаточно ли хорошо я погладила рубашки её сыночку.
Павлику недавно исполнилось шесть. Возраст такой, что хитрость просыпается раньше совести. В последнее время я стала замечать неладное: сын замолкает, стоит мне войти в комнату. Прячет глаза. А на бабушку смотрит с обожанием заговорщика, словно они члены тайного ордена, куда мне вход строго воспрещен.
— ...Мама будет ругаться, она у нас строгая, — продолжала ворковать свекровь на кухне. Послышался характерный хруст фольги. — Ей вечно всё не так. То зубы, то аппетит... А нам с тобой глюкоза нужна, для ума. Верно?
— Верно, — голос Павлика звучал глухо, видимо, рот был набит.
— Вот. Держи вторую. Только фантики мы спрячем ко мне в сумку. Мама придет, спросит: «Что кушал?», а ты скажи: «Супчик с хлебом». Понял?
— А это не вранье? — в голосе сына проскользнуло сомнение.
— Что ты, деточка! Это наша маленькая военная хитрость. У настоящих друзей должны быть свои секретики. Мы же не хотим маму расстраивать? Если скажешь — она расстроится, кричать начнет. А так — все спокойны и довольны. Мы с тобой умнее.
Меня накрыло горячей волной злости. У Павлика сильный атопический дерматит. Мы полгода бегали по врачам, чтобы очистить кожу. Любая лишняя конфета — это зуд, расчесанные до крови руки и бессонные ночи. Свекровь об этом знала прекрасно. Но желание быть «доброй бабушкой» оказалось сильнее здравого смысла.
Нина Петровна кирпичик за кирпичиком строила стену между мной и сыном. Она покупала любовь внука дешевым шоколадом, назначая меня на роль злобного надзирателя.
Первым порывом было ворваться на кухню, вытряхнуть эти фантики на стол и устроить грандиозный скандал. Но я вовремя прикусила губу. Что это даст? Свекровь тут же схватится за сердце, достанет таблетки и изобразит жертву: «Я же дитя пожалела! Изверги, куска хлеба жалко!». А Павлик? Павлик увидит злую орущую маму и «святую» бабушку, которую обижают ни за что. Это только подтвердит её слова.
Нет. Здесь нужно действовать тоньше. Я должна разрушить этот союз изнутри.
Я тихо, стараясь не скрипнуть половицей, вышла обратно на лестничную площадку. Выждала минуту, глядя на номер квартиры. Громко провернула ключ в замке, хлопнула дверью и бодро крикнула:
— Эгей! Семья, я дома!
На кухне что-то звякнуло, зашуршало. Навстречу мне выплыла Нина Петровна — румяная, улыбающаяся, само воплощение невинности.
— Леночка! А мы тут... занимаемся. Павлик рисует. Ты рано сегодня.
Павлик сидел за столом, старательно возя карандашом по бумаге. В воздухе висел тяжелый, сладкий запах, который невозможно было скрыть.
— Привет, сынок. — Я поцеловала его в макушку, чувствуя на его губах липкую глазурь. — Чем обедали?
Павлик бросил быстрый, испуганный взгляд на бабушку. Нина Петровна едва заметно подмигнула ему.
— Суп, — буркнул он, уткнувшись в рисунок. — И хлеб.
— И всё? — я внимательно посмотрела на него.
— Всё.
Сердце кольнуло. Он соврал. Глядя мне в глаза, легко и непринужденно, потому что получил разрешение от «старшего». Свекровь стояла у плиты, победно поправляя фартук. Она выиграла этот раунд. Сделала ребенка своим сообщником в войне против моего воспитания.
Весь вечер я наблюдала. Видела, как они переглядываются. Эта липкая паутина лжи душила меня в собственном доме. Когда свекровь наконец ушла, пообещав зайти в субботу с «гостинцами», я поняла: тянуть нельзя.
Я дождалась, пока муж, уставший после смены, уснет перед телевизором, и пришла в детскую. Павлик уже лежал в кровати, обняв плюшевого медведя.
— Поговорим? — я села на край кровати.
Павлик напрягся. Он ждал разоблачения. Готовил оборону, которую ему подсказала бабушка.
— Паш, мне очень нужна твоя мужская помощь, — тихо сказала я. Голос старалась сделать максимально серьезным и немного грустным.
Сын удивленно моргнул.
— Помощь?
— Да. Мы с папой очень беспокоимся за бабушку Нину. Ты заметил, что она старенькая уже? Часто жалуется на здоровье?
— Ну... говорит, спина болит, — неуверенно кивнул мальчик.
— Это не самое страшное. Понимаешь, малыш, у пожилых людей бывает такая неприятность... они начинают путать правила. Забывают, что полезно, а что вредно. У них слабеет память. Они становятся беззащитными, как маленькие дети.
Павлик привстал на локтях. Бабушка — как ребенок? Это было что-то новенькое.
— Например, — продолжила я, глядя в сторону, словно подбирая слова, — бабушка может забыть, что врать родным — это плохо. Или напрочь забыть, что от конфет у тебя потом болячки на руках и страшный зуд. Она не со зла, Паш. Она просто не помнит. В голове у неё всё путается. А потом она, наверное, пугается, что сделала что-то не так, и просит тебя молчать. Стесняется своей болезни.
Я перевела взгляд на сына.
— Мне страшно за неё. И за тебя. Если она снова перепутает и даст тебе что-то опасное? Или таблетки перепутает? Кто за ней проследит? Папа на работе, я тоже. Ты у нас единственный мужчина в доме, когда её нет рядом.
Глаза Павлика округлились. Роль менялась мгновенно. Из маленького хитрого заговорщика он превращался в ответственного опекуна.
— Ты думаешь, она забыла, что мне нельзя шоколад? — прошептал он.
— Конечно забыла! Разве любящая бабушка стала бы специально делать так, чтобы ты болел и чесался? Нет, конечно. Она просто перепутала.
Павлик задумался. Картина мира перевернулась. «Крутая» бабушка, нарушающая скучные мамины правила, исчезла. Появилась старенькая, слабая бабушка, которую надо спасать от её же ошибок.
— И что делать? — по-деловому спросил он.
— Контролировать. Мы должны быть командой. Если бабушка снова что-то забудет или предложит тебе секрет от мамы — ты должен ей напомнить. Мягко, вежливо, как взрослый. Сказать: «Бабуль, ты забыла? Мы своих не обманываем, это вредно». Справишься? Или ты ещё маленький?
— Справлюсь! — Павлик расправил плечи. — Я прослежу за ней.
Суббота наступила быстро. Нина Петровна пришла к обеду, шурша пакетами и излучая энергию.
— А вот и бабушка пришла, радость принесла! — провозгласила она с порога.
Костя был на кухне, менял прокладку в кране. Обстановка идеальная.
— Павлик, иди-ка сюда, мой золотой! — позвала свекровь, усаживаясь на диван и приоткрывая сумку.
Я осталась стоять в дверном проеме, скрестив руки на груди. Видела, как Нина Петровна привычным жестом достает большую плитку молочного шоколада с орехами — самый сильный аллерген.
Она понизила голос, хотя в комнате никого кроме них не было:
— Смотри, что зайчик передал. Давай, быстро в рот, пока мама не видит. А обертку мне...
Павлик стоял перед ней и смотрел на шоколадку. Потом перевел взгляд на бабушку. В его глазах не было ни жадности, ни хитрости. В них светилось глубокое, взрослое сочувствие.
Он не взял шоколад. Он положил свою ладошку на руку бабушки и громко, отчетливо, так, чтобы слышал отец на кухне, произнес:
— Бабушка, ты опять забыла?
Нина Петровна опешила. Рука с шоколадкой застыла в воздухе.
— Что забыла, деточка? Бери скорее...
— Ты забыла, что нам нельзя врать маме, — наставительно, с ноткой снисхождения сказал Павлик. — И забыла, что у меня от этого аллергия. Мам! — крикнул он, не оборачиваясь. — Иди сюда! Бабушка опять перепутала и принесла шоколад, хотя мы договаривались. Но ты её не ругай, она старенькая, она не нарочно.
На кухне перестала шуметь вода. Я вошла в комнату медленно, стараясь сдержать улыбку. Следом выглянул муж с разводным ключом в руке.
Нина Петровна сидела с открытым ртом. Её лицо пошло пунцовыми пятнами. Сказать: «Я не забыла, я в здравом уме и специально учу внука врать» — значило объявить открытую войну в присутствии сына. Она попала в ловушку. Единственный выход, который оставлял ей «заботливый» внук, — признать свою несостоятельность.
— Ой, Нина Петровна, — вздохнула я, аккуратно забирая шоколадку из её ослабевших пальцев. — Ну что же вы так... Мы же сто раз говорили. Может, вам витамины для памяти попить? Костя, налей маме воды, видишь, она растерялась, возраст всё-таки.
— Я... я не... — попыталась возмутиться свекровь, но наткнулась на ясный, полный жалости взгляд внука.
— Не переживай, бабуль, — Павлик погладил её по плечу. — Я теперь буду тебе напоминать правила. Я же помню, у меня память молодая.
Костя подошел и укоризненно покачал головой:
— Мам, ну правда. Зачем ты тащишь сладости, если знаешь про диатез? Если чувствуешь, что забываешь — лучше спроси у Лены. Не надо самодеятельности, ребенку же хуже делаешь.
Нина Петровна как-то сразу ссутулилась. Её авторитет «доброй феи» и «главной в доме» рассыпался в прах за одну минуту. Теперь она была не лидером оппозиции, а опекаемой старушкой, за которой нужен глаз да глаз.
Чай пили почти молча. Свекровь отказалась от торта, сославшись на скачок давления, и ушла непривычно рано.
Когда дверь за ней закрылась, Павлик подошел ко мне и гордо спросил:
— Я всё правильно сделал? Я помог бабушке вспомнить?
— Ты мой герой, — честно сказала я, крепко обнимая сына. — Ты настоящий защитник нашей семьи.
Я знала, что свекровь еще попробует отыграться. Будут и обиды, и жалобы на здоровье, и звонки сыну. Но главное оружие — тайный союз с ребенком против матери — было выбито из её рук навсегда. Нельзя строить заговоры с тем, кто считает тебя забывчивой и кого ты должен «опекать» по просьбе мамы.
Вечером я смотрела, как сын играет с отцом в конструктор, и чувствовала спокойствие. А правильные конфеты... конфеты я потом сама куплю. И съедим мы их честно, без всяких секретов.