Поминки закончились. Последние гости разошлись, оставив за собой тяжёлый дух дешёвого коньяка и недосказанности. Елена механически собирала грязные тарелки со стола, укладывая их в шаткую стопку. Голова гудела так, будто внутри черепа непрерывно работал трансформатор. Последние полгода — пока свёкор, Виктор Петрович, медленно угасал — выжали из неё все соки до последней капли.
В углу гостиной, в старом вольтеровском кресле с продавленным от времени сиденьем, сидела Тамара Ильинична. Даже в чёрном платке она умудрялась выглядеть так, словно принимает парад: спина прямая, губы сжаты в брезгливую ниточку, взгляд цепко ощупывает комнату в поисках пыли или малейшего непорядка.
— Лена, оставь посуду, — голос свекрови прозвучал сухо, как треск старой ветки. — Присядь. Разговор есть.
Елена поставила стопку тарелок на край стола, вытерла руки о фартук и опустилась на диван. Рядом сидел Сергей, её муж. Он нервно теребил край скатерти, старательно избегая встречаться глазами с матерью.
— Ты знаешь, — начала Тамара Ильинична, неторопливо поправляя кружево на манжетах, — я всегда говорила Вите, царствие ему небесное: доброта тебя погубит. Слишком мягкий он был. Пустил в дом кого ни попадя, прописал... А теперь вот что.
Она выдержала паузу, ожидая реакции. Елена молчала. Эту заезженную пластинку она слушала все пятнадцать лет брака. Для свекрови она так и осталась «приезжей» — недостойной их интеллигентной семьи. Хотя вся интеллигентность заключалась в старом немецком пианино, на котором никто не играл уже лет двадцать, и в умении Тамары Ильиничны театрально закатывать глаза.
— Квартира эта, — свекровь широким жестом обвела высокие потолки «сталинки», — родовое гнездо. Мой дед её получал ещё при Сталине. И она должна остаться в семье. Целиком.
— Так мы и есть семья, мама, — глухо, не поднимая глаз, произнёс Сергей.
— Не перебивай! — резко отрезала мать. — Ты — семья. И дети твои — семья, кровь моя. А Лена... Лена — женщина, безусловно, порядочная, но сегодня жена, а завтра — чужой человек. Жизнь — штука жестокая и непредсказуемая. Я, как мать, обязана смотреть в будущее. Вижу наперёд, что придётся делить жильё с чужими людьми, если мы сейчас всё грамотно не оформим.
Тамара Ильинична повернулась к невестке. В её глазах не было ни горя, ни сочувствия — только холодный, трезвый расчёт.
— В общем так. Вити больше нет, сдерживать меня некому. Ты, как жена, формально наследница первой очереди. Но квартира эта Витина, семейная. Я хочу, чтобы ты написала у нотариуса отказ от наследства. В пользу Серёжи или меня — неважно. Квартиру оформим на нас. А ты выпишешься. Так будет справедливо. У тебя своего жилья отродясь не было, пришла на всё готовое, пожила пятнадцать лет как у Христа за пазухой — и достаточно.
К горлу Елены подкатил горячий ком. «На всё готовое»... Когда они въехали сюда, по углам гулял пронизывающий сквозняк, а старый паркет жалобно скрипел и рассыхался. Это Елена, работая на двух ставках, оплатила ремонт, заменила всю проводку и купила тот самый гарнитур, за которым они сейчас сидели.
— Тамара Ильинична, мне некуда идти, — твёрдо сказала Елена, впервые за весь разговор глядя свекрови прямо в глаза. — И этот дом я считаю своим. Мы с Сергеем вкладывали в него силы полтора десятилетия. По закону мне полагается треть.
— По закону! — презрительно фыркнула свекровь. — Обои переклеили? Тоже мне, вклад! А стены эти — история! Дух семьи! В общем, не доводи до греха. Не откажешься от доли сама — я через суд признаю тебя недостойным наследником. Или докажу, что ты здесь на птичьих правах жила. Адвокат уже бумаги смотрит.
Сергей сгорбился ещё сильнее, словно пытаясь физически исчезнуть, раствориться в пространстве.
— Серёжа, ты так и будешь молчать? — спросила Елена, с трудом удерживая голос ровным.
— Лен, ну... Мама на нервах, горе у неё свежее... — пробормотал он, продолжая смотреть в стол. — Может, правда, подпишешь отказ? Чтобы не скандалить на всю квартиру? Мы же не выгоним тебя сразу... А потом как-нибудь решим...
В прихожей резко задребезжал звонок — пронзительный, требовательный.
— Кто там ещё? — недовольно поморщилась Тамара Ильинична. — Серёжа, открой.
В комнату вошёл Михаил Петрович — младший брат покойного свёкра. Дядя Миша был полной противоположностью брату: крупный, шумный северянин с широкими плечами и привычкой говорить всё прямо в лицо, не выбирая выражений. Он расстегнул тугой ворот рубашки, который явно душил его, и тяжело прошёл к столу.
— Не помешал? — прогудел он басом, глядя на собравшихся исподлобья. — Вижу, семейный совет в самом разгаре. Имущество делите, пока покойник не остыл?
— Миша, иди проспись, — брезгливо скривилась вдова. — Не до тебя сейчас.
— А я, Тамара, как раз по делу зашёл, — Михаил взял стул, развернул его спинкой вперёд и сел верхом, как привык в молодости на стройках. — Слышал я на поминках, как ты соседке Клавдии плакалась. Мол, Витю страшная болезнь съела, а денег на лечение ушло — прорва невиданная. И что ты, несчастная вдова, последние сбережения отдала.
— И отдала! — голос свекрови сорвался на истеричный визг. — Всё до копейки выгребла! Лекарства нынче дороже золота! Я себе в еде отказывала последний год!
— Врёшь, Тома, — спокойно, почти безразлично уронил Михаил. — Как есть врёшь.
Повисла тяжёлая, гнетущая пауза. Стало слышно, как на кухне мерно капает неисправный кран, как скрипит половица под ногой Сергея.
— Ты как смеешь?! — задохнулась от возмущения хозяйка, хватаясь за подлокотники кресла. — Вон из моего дома немедленно!
Михаил даже бровью не повёл. Он неторопливо полез во внутренний карман поношенного пиджака, достал оттуда пухлый белый конверт и небрежно бросил его на стол. Конверт тяжело шлёпнулся между тарелками.
— Вот. Это остаток.
— Какой ещё остаток? — глаза Тамары хищно блеснули, и она жадно подалась вперёд.
— Витя мне передал на хранение. Попросил вернуть плательщику, если не пригодится. Последний курс лечения, тот самый, что из-за границы ждали. Не успел он его начать... Господь забрал раньше.
Тамара Ильинична потянулась к конверту дрожащими пальцами, на которых старческие вены проступали синими узлами.
— Господи, хоть какая-то компенсация за все муки... Спасибо, Миша. Витя знал, как мне тяжело придётся одной...
— Руки убрала! — рявкнул Михаил так громко и резко, что свекровь отдёрнула ладонь, словно от раскалённого утюга. — Это не тебе.
Он взял конверт и протянул его Елене.
— Держи, дочка. Твоё.
Елена замерла, словно время остановилось. Она физически ощущала на себе испепеляющий, полный ненависти взгляд свекрови и растерянный, жалкий — мужа.
— В каком смысле — её? — прошипела Тамара Ильинична, побелев до синевы. — Миша, ты в своём уме? Откуда у этой... у неё такие деньги?
— А ты у сына спроси, — криво усмехнулся Михаил. — Или он тоже «не знал» ничего?
Все разом посмотрели на Сергея. Тот залился густой краской до самых корней редеющих волос.
— Мам... — с трудом выдавил он, глядя в пол. — Лена... Она кредиты брала. Два больших, в разных банках. И премии все туда уходили... И переводы за ночные смены.
— Что ты несёшь? — прошептала Тамара Ильинична, отчаянно цепляясь за подлокотники, чтобы не упасть. — Витя говорил... Он мне чётко говорил, что это квота! Государственная программа помощи!
— Какая квота, Тома? — горько, почти с болью усмехнулся дядя Миша. — Ты хоть раз цены в онкологических аптеках видела? Те самые ампулы, что Вите три года жизни подарили, стоят как половина этой квартиры. Витя не хотел тебе правду говорить. Берёг твои нервы, как всегда. Знал же прекрасно, что ты скорее удавишься собственными руками, но ни за что не дашь квартиру разменять или дачу родительскую продать ради его спасения. А Лена дала. Молча. Без единого слова.
Тамара Ильинична сидела неподвижно, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег и медленно задыхающаяся. Вся её спесь, всё напускное величие осыпались, как старая штукатурка со стен.
— Лена категорически запретила кому-либо рассказывать, — продолжал Михаил, глядя на невестку с нескрываемым уважением. — Сказала тогда: «Мама расстроится, будет думать, что мы бедствуем, что семья на грани нищеты». А ты, Тома, все эти три долгих года по санаториям разъезжала да наряды меняла, пока эта девушка буквально жилы рвала. Работала по шестнадцать часов в сутки. И теперь ты её, свою спасительницу, на улицу гонишь? На мороз, без копейки денег?
Михаил встал во весь свой внушительный рост, подошёл к Елене и бережно вложил конверт ей в ладонь, сжав её руку своей большой, натруженной.
— Бери, дочка. Витя специально просил передать и низко поклониться тебе за всё. Сказал мне перед самым концом: ты ему роднее всех на свете была. Роднее крови.
Елена сжала бумагу похолодевшими пальцами. В этом обыкновенном конверте были не просто деньги — там была её свобода. Возможность начать заново. Возможность уйти и никогда не вернуться. Она медленно подняла глаза на свекровь.
Тамара Ильинична выглядела жалко и беспомощно. Тушь безнадёжно размазалась под глазами, лицо приобрело нездоровый серый оттенок. Она вдруг превратилась в обыкновенную старую, одинокую женщину в слишком большой и пустой квартире. Женщину, которая всю жизнь держалась напускным величием и презрением. Она напряжённо ждала крика, скандала, ждала, что её сейчас начнут методично попрекать каждым куском хлеба.
— Серёжа, — тихо, но удивительно твёрдо сказала Елена.
Муж вздрогнул всем телом, словно его ударили.
— Проводи маму в её комнату. Дай ей стакан воды и успокоительное из аптечки.
— А... А как же отказ от наследства? — слабо, почти неслышно пискнула Тамара Ильинична, скорее по старой привычке, чем по убеждению.
— Никакого отказа не будет, — чётко отчеканила Елена. В её голосе неожиданно появились твёрдые, металлические нотки, которых раньше никто в этой семье от неё не слышал. — Мы все вступим в права наследства по закону. Я оформлю свою законную долю. И останусь здесь жить. На правах полноправной хозяйки, которая этот дом в прямом смысле спасла. А вы, Тамара Ильинична, будете жить с нами.
Свекровь посмотрела на неё с нескрываемым испугом, почти с животным страхом.
— Но правила жизни в этом доме изменятся, — спокойно продолжила Елена, забирая со стола последнюю чашку — любимую свекровью фарфоровую, расписанную вручную синими цветами. — Больше никаких унижений и оскорблений. Захотите чаю — встанете и нальёте себе сами. Захотите что-то сказать — будете говорить уважительно и вежливо. Потому что, как вы совершенно верно заметили минуту назад, я — ваша семья. И другой семьи у вас, к большому сожалению, просто нет.
Она развернулась и неторопливо пошла на кухню. Впервые за все пятнадцать лет замужества она не сутулилась.
Дядя Миша одобрительно хмыкнул, дружески хлопнул ошарашенного, застывшего истуканом Сергея по плечу и негромко сказал вслед удаляющейся фигуре:
— Вот это я понимаю — настоящая порода! Не по крови, брат, а по духу.
На кухне зашумела вода. Елена методично смывала с тарелок остатки поминальной еды, а вместе с ними — долгие годы страха быть «не такой», страха не соответствовать чужим ожиданиям. За окном медленно разгорался рассвет нового дня. Дня, в котором она больше никому и ничего не должна была доказывать.