Представьте себе на секунду, что вы стоите в зале суда. На вас сюртук, вы дворянин, купец или даже простой мещанин, у которого была лавка и семья. Судья зачитывает приговор, и среди казенных фраз звучит одно страшное словосочетание: «лишение всех прав состояния». С этого момента вы — труп. Дышащий, ходящий, чувствующий боль и голод, но юридически — мертвец. Вашего брака больше не существует, ваша собственность вам не принадлежит, ваши дети, рожденные после этого дня, будут считаться незаконнорожденными, а само ваше имя стирается из списков живых граждан Империи. Добро пожаловать в мир вечной сибирской каторги.
Многие сегодня любят романтизировать прошлое, представляя каторжан этакими мучениками или, наоборот, лихими разбойниками из песен. Но давайте отбросим эту шелуху и посмотрим правде в глаза. Российская империя была машиной прагматичной, жесткой и лишенной сентиментальности. Когда человека отправляли в Сибирь навечно, государство преследовало две цели. Первая — карательная: вырвать сорняк с корнем, чтобы он не портил вид в Европейской России. Вторая — утилитарная, я бы даже сказал, цинично-хозяйственная. Огромные, пустые, холодные пространства за Уралом нужно было кем-то заселять и кем-то осваивать. И этим «кем-то» становились те, кого общество отвергло.
Путь на тот свет начинался не с рудника, а с дороги.
Владимирский тракт. Слышали о таком? Это не просто дорога, это был первый круг ада. До того, как построили железную дорогу, этот путь занимал месяцы, а иногда и годы. Представьте себе: в кандалах, пешком, в любую погоду, под конвоем, который не слишком-то заботится о вашем здоровье. Многие умирали еще до того, как видели Тобольск или Иркутск. Это была часть наказания — измотать, сломать волю, превратить человека в покорную скотину еще до прибытия на место. И, поверьте, это работало безотказно.
Но вот вы добрались. Что дальше? А дальше начиналась та самая «вечность». Если приговор гласил «бессрочная каторга», это означало, что ваша жизнь теперь принадлежит государству. Вы становились винтиком в системе принудительного труда. Нерчинские рудники, строительство дорог, лесозаготовки. Труд был каторжным в прямом смысле слова. Денег за него, как правило, не платили, или платили сущие копейки, которых едва хватало на табак и лишний кусок хлеба. Рабочий день определялся не Трудовым кодексом, которого не существовало, а произволом начальника тюрьмы или смотрителя рудника. Хочет — будете работать двенадцать часов, хочет — четырнадцать. Жаловаться? Кому? Вы лишены прав. Вы никто.
Однако, и здесь кроется интересный парадокс, о котором часто забывают.
Империи не нужны были просто трупы. Ей нужны были колонисты. Поэтому даже у навечно сосланного каторжника, если он переживал первые, самые страшные годы тяжелых работ, появлялся шанс на своего рода суррогат жизни. Система была устроена хитро: после определенного срока в «исправительных» работах, если человек вел себя тише воды ниже травы, его могли перевести в разряд ссыльнопоселенцев.
Что это давало? Это давало право дышать чуть свободнее, но только в пределах строго очерченной территории. Вам могли разрешить построить избу. Вам могли позволить завести огород или заняться ремеслом. Сапожники, плотники, портные — рукастые мужики в Сибири ценились на вес золота, и местное начальство часто смотрело сквозь пальцы на прошлое человека, если он мог починить бричку или сшить сапоги исправнику. Это была странная, урезанная жизнь. Вы могли зарабатывать, но не могли разбогатеть по-настоящему — права собственности были урезаны. Вы могли жить в доме, но не могли покинуть деревню без разрешения урядника. Каждый ваш шаг был под надзором. Вы обязаны были регулярно отмечаться в полиции. Пропустил отметку — порка или возвращение в кандалы.
Особая тема — это семья.
Знаете, что самое страшное в «гражданской смерти»? Это разрыв связей. Жена каторжника имела право не следовать за мужем. Церковь, хоть и не поощряла разводы, в таких случаях фактически признавала брак расторгнутым. Женщина могла выйти замуж повторно. Но были и те, кто ехал. Декабристки — это известный пример, красивый фасад, но сколько было простых баб, которые тащились за своими мужиками-душегубами через всю страну? Тысячи. Если семья приезжала, каторжнику иногда разрешали жить с ними вне тюремного барака, в так называемой «вольной команде». Это было огромным облегчением, но и огромным бременем для семьи, которая добровольно разделяла судьбу изгоя.
Тут важно не путать политических и уголовных. В советских учебниках нам любили рассказывать про страдальцев-революционеров. Да, им было тяжело. Но, скажем честно, отношение к дворянину, даже бунтующему, и к варнаку, зарезавшему купца на большой дороге, было разным. Политические часто сохраняли остатки уважения со стороны администрации, вели переписку, занимались наукой или обучением местных детей. Уголовники же — это было «мясо». Их мир был куда жестче, кровавее и безнадежнее. Но и те, и другие были объединены одним: невозможностью вернуться.
«Навечно» в царской России значило именно навечно. Забудьте о Москве, забудьте о Петербурге, забудьте о черном хлебе родной деревни под Рязанью. Граница вашего мира теперь — это тайга. Даже если вы отбыли срок каторжных работ, вы оставались на «вечное поселение». Вы становились сибиряком поневоле. Это была изощренная форма колонизации. Государство говорило: «Ты согрешил? Искупай вину тем, что освоишь для нас этот дикий край». И они осваивали. Строили дома, распахивали земли, женились на местных или на таких же каторжанках. Создавали новый, особый сибирский субэтнос, в жилах которого текла очень горячая и очень недобрая кровь.
Правовой статус такого человека — это статус тени. Вы не могли быть присяжным в суде. Вы не могли занимать должности. Вы были меченым. Любой конфликт с властью трактовался не в вашу пользу. Полицейский надзор висел дамокловым мечом до самой смерти. Шаг влево, шаг вправо — и система перемалывала вас снова. Побег? Бежали, конечно. «Иду на Русь», — говорили бродяги. Но доходили единицы. Тайга, гнус, голод и пули конвоя делали свое дело лучше любых заборов.
В сухом остатке мы видим картину страшную, но по-своему величественную в своей жестокости. Царская каторга не просто наказывала тело. Она перекраивала саму судьбу человека, стирая его прошлое и предлагая взамен суррогат будущего в ледяной пустыне. Человек лишался всего, что делало его гражданином, но ему оставляли руки, чтобы работать на благо Империи. Это была сделка, от которой нельзя было отказаться. И десятки тысяч людей, чьи кости теперь лежат в фундаментах сибирских городов, прошли через этот ад, потеряв имя, но создав историю целого региона.
Глядя на современные наказания, порой задумываешься: понимаем ли мы сегодня цену свободы так, как понимали её они, глядя на бескрайний снежный горизонт, зная, что за него им уже никогда не шагнуть?
А как вы считаете, была ли такая жестокая система колонизации оправдана государственными интересами того времени, или это преступление, которому нет оправдания даже спустя века? Пишите свое мнение в комментариях.
Спасибо, что дочитали. Если этот рассказ заставил вас задуматься — поставьте лайк и подпишитесь. Я здесь рассказываю историю такой, какая она была на самом деле, без прикрас.