– Пора делиться, дочка! Наташа с детьми переезжает к вам в следующие выходные, – твёрдо сказала мать, ставя чашку на блюдце.
Лена замерла с полотенцем в руках. Ей показалось, что она ослышалась. За окном моросил весенний дождь, и в кухне пахло сдобой и уютом – тем самым, который Лена создавала по крупицам последние двенадцать лет.
– В каком смысле – делиться? – осторожно спросила она, медленно опускаясь на стул напротив матери. – Ты предлагаешь мне отпилить половину дома и отвезти Наташе?
Вера Ивановна недовольно цокнула языком, словно разговаривала с несмышлёным ребенком.
– Не паясничай. Ты прекрасно понимаешь, о чём я. У вас с Игорем два этажа. Комната наверху пустует. А Наташка с ребятишками ютится в однушке, друг у друга на головах сидят. Младшему воздух чистый нужен, у него аллергия, а у тебя тут лес, речка. Пусть поживут у вас.
Лена нервно усмехнулась, глядя на свои руки. Кожа на пальцах была немного огрубевшей – последствия работы в саду. Она вспомнила, как они с Игорем купили этот участок: бурьян в человеческий рост, развалившийся сарай и долги. Как экономили на еде, как она ходила в одном пальто пять зим подряд, чтобы купить качественный кирпич. Верхнюю комнату достроили только в прошлом году – под мастерскую для Игоря.
– Мам, – Лена старалась говорить спокойно, хотя внутри начинала закипать обида. – Наташа получила от бабушки двухкомнатную квартиру. Где она?
– Ой, ну началось! – всплеснула руками Вера Ивановна. – Ошиблась девочка, с кем не бывает? Доверилась мужу, продали, вложились в его автосервис… Прогорели. Ты теперь будешь ей это всю жизнь припоминать?
– Буду, – твердо сказала Лена. – Потому что пока я работала на двух работах и брала подработки на выходные, Наташа меняла кавалеров и рожала детей, не думая, куда она их принесет. Ты же сама говорила: «Наташенька творческая натура, ей нельзя работать на заводе». Вот пусть теперь творчески решает жилищный вопрос.
Лицо матери пошло красными пятнами. Она не привыкла, чтобы старшая дочь, всегда такая покладистая и тихая, давала отпор.
– Ты стала черствой, Лена. Деньги тебя испортили. Родная кровь страдает, племянники твои в тесноте мучаются, а ты в хоромах сидишь, как барыня. Мы решили, что Наташа переедет к тебе в следующие выходные. Вещи уже собрали. Вторую комнату под детскую отдадите. А Игорь твой муж рукастый, если что, стеллаж поставит для игрушек.
Во рту у Лены внезапно пересохло. Было слышно лишь, как тикают часы на стене – подарок Игоря на годовщину. Лена смотрела на мать и видела перед собой совершенно чужого человека. Всю жизнь она пыталась заслужить её одобрение, приносила пятерки, грамоты, первую зарплату. А Наташу просто любили. Безусловно и вопреки всему.
Сердце колотилось где-то в горле. Лена вспомнила ту неделю, когда сестра жила у них. Средний сын Наташи нарисовал фломастерами космонавтов прямо на светлых обоях в спальне. Младшая разбила ноутбук, уронив на него банку с вареньем. Наташа только отмахивалась: «Дети же, что с них взять». А потом уехала, не извинившись. Мать тогда сказала, что Лена «придирается к мелочам».
И сейчас, глядя на самоуверенное лицо Веры Ивановны, Лена вдруг поняла: если она согласится, это не закончится никогда. Наташа поселится, разрешит детям носиться по дому, займет ванную, холодильник, каждый вечер. Игорь будет молчать, терпеть, а потом просто уйдет к себе в гараж и перестанет возвращаться домой.
– Нет, – тихо, но веско произнесла Лена.
– Что «нет»? – переспросила мать, прищурившись.
– Наташа сюда не переедет. Ни в следующие выходные, ни когда-либо ещё. Это мой дом. Мой и моего мужа. Здесь наши правила и наш покой.
– Значит, дом тебе дороже семьи? – голос матери дрогнул, и на секунду Лене показалось, что она сейчас заплачет.
Что-то сжалось в груди. Лена на мгновение представила, как обнимает мать, говорит «ладно, пусть приезжают», и всё становится как раньше. Вера Ивановна снова называет её умницей, гладит по голове…
Но в этой картинке не было Игоря. Не было её собственной жизни. Был только бесконечный долг перед теми, кто никогда не скажет «достаточно».
– Этот дом и есть моя семья, мам. Я его строила, я в него душу вкладывала. А Наташе тридцать пять лет. Пусть идёт работать, пусть снимает жилье побольше, пусть подает на алименты. Я не приют для бездомных.
– Если ты сейчас не согласишься, – голос матери сорвался, стал выше, – я знать тебя не хочу. Ноги моей здесь больше не будет!
Лена медленно встала и подошла к входной двери. Руки дрожали, когда она открывала её. Хотелось сказать «постой, давай поговорим спокойно», но слова застряли в горле.
– Это твой выбор, мама. Я тебя не выгоняю, но шантажировать себя не позволю. Хочешь уйти – иди. Но Наташи здесь не будет.
Вера Ивановна постояла минуту в коридоре, ожидая, что дочь сдастся, бросится извиняться. Но Лена стояла неподвижно, вцепившись пальцами в дверную ручку, и смотрела куда-то сквозь неё.
Мать схватила сумку, резко развернулась и вышла, с силой хлопнув калиткой.
Лена закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем она ожидала. Она вернулась на кухню и опустилась на стул. В комнате было тихо. Слишком тихо.
Руки всё ещё дрожали.
Лена обхватила себя за плечи и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Она ведь только что выставила собственную мать. Права ли она? Может, действительно чёрствая, эгоистичная? Может, надо было согласиться, как-то ужиться?..
Но потом она вспомнила лицо Игоря, когда он вечерами приходил уставший и молча обнимал её на пороге. Вспомнила их маленькие ритуалы: утренний кофе вдвоём, субботние поездки на рынок за саженцами, вечера с книгами у камина. Их мир, который они строили вместе.
Она достала телефон. На экране светилось сообщение от Наташи: «Мама сказала, мы переезжаем к вам! Спасибо, сестрёнка! Подготовь комнату для детей».
Лена заблокировала номер сестры, потом номер матери.
Встала, налила себе кипятка, бросила дольку лимона. Посмотрела в окно – дождь уже закончился. Скоро вернется с работы Игорь. Она расскажет ему всё, и он обнимет её, скажет, что она молодец. Они будут ужинать, обсуждать, какие цветы посадить вдоль дорожки.
И никто не будет указывать ей, как жить и с кем делиться тем, что заработано потом и кровью.
Жизнь продолжалась. И теперь она принадлежала только ей.