— Заказал столик в «Старом городе». Тот самый, у окна. И браслет, на который ты в прошлом году глаз положила. Видел, как ты на витрину смотрела.
Я говорил это в пустоту. Настя молчала на другом конце провода.
— Завтра десять лет, Насть. Хотел сделать красиво.
— Я тоже… у меня сюрприз, — её голос прозвучал странно, натянуто. — Огромный.
Я посмотрел на пластиковую полоску, лежащую на клавиатуре ноутбука. Две жирные черты. Позитив.
— Правда? Ну вот и отлично. Тогда завтра и обменяемся. Твоим и моим.
Положил трубку. Рука не дрожала. Внутри была тихая, абсолютная ярость. Не кричащая, а тяжёлая, как свинцовая плита. Она придавливала всё.
Началось это три дня назад. Вернее, вылезло наружу. Я искал зарядку от её зубной щётки. Копался в ящике ванной, среди банок и тюбиков, и вытащил маленькую коробочку. Лёгкую. Пустую. «Эвитест. 1 штука». Срок годности — ещё три года.
Стоял с ней в руках и тупо моргал. Потом вывернул всю ванную. Мусорное ведро перетрях, хотя оно было пустое — она перед отъездом вынесла. Нашёл под ванной, в пыли, рядом с забытым катышком от носка. Использованный. Две полоски.
У меня случилась тогда странная реакция. Я сел на холодный кафель и засмеялся. Тихим, сдавленным хрипом. Чудо. Ну конечно. Врачи пять лет назад чётко сказали: мой биоматериал для зачатия не годится. Шансы — ноль целых, хрен десятых. «Можно попробовать ЭКО с донорским материалом или усыновлять», — так и сказали. Мы попробовали ЭКО два раза. После второго Настя сказала, что с неё хватит, что это ад. Я согласился. Тема умерла.
А тут — чудо. Я смеялся, пока не начало тошнить.
Потом пошёл и включил её ноутбук. Пароль не изменили — дата свадьбы. 12.10.2013. Ирония.
Я не искал долго. Она была неосторожна. Не Telegram, не тайные чаты. Обычная почта. В папке «Черновики». Письма, которые никогда не отправлялись. Обращённые к «А.»
«А., сегодня он опять заговорил про усыновление. А у меня внутри всё сжалось. Хочу своего. Твоего».
«Он купил туристический тур на Камчатку. Строит планы на год вперёд. А я считаю дни до среды».
«Я думаю, я беременна. Месячных нет. Боюсь тест покупать. Что я скажу ему? Он сразу поймёт».
«Тест положительный. Ты был прав. Я не знаю, что делать. Он готовит какую-то глупую романтику на годовщину. Как я могу ему это сказать?»
«Решила. Скажу на годовщину. Подарю ему это как чудо. Он так хочет ребёнка, что поверит в любое чудо. А там… посмотрим. Может, и правда сможет полюбить».
Последний черновик был сохранён вчера.
Я читал и чувствовал, как лицо немеет. Это был не просто обман. Это был план. Холодный, расчётливый, с использованием моей самой большой боли в качестве реквизита для её спектакля.
Настя приехала вечером. Я сидел на кухне, пил воду стаканами. Жажда не проходила.
— Привет, я дома! — её голос звенел фальшивой, слишком высокой нотой. — Ух, устала с дороги.
Она прошла в спальню переодеваться. Я слышал, как шуршат пакеты. Потом она вышла, в домашних штанах и футболке, с улыбкой до ушей.
— Ну, как тут без меня?
— Скучно, — сказал я, глядя на неё в упор. — Нашёл кое-что интересное, пока тебя не было.
— Да? Что такое? — Она подошла к холодильнику, взяла яблоко. Рука была напряжена.
— Тест на беременность. Твой.
Яблоко выпало у неё из рук, покатилось по полу с глухим стуком.
— Что?
— Ты меня слышала. Он у тебя положительный. Поздравляю.
Она замерла, прислонившись к столешнице. Цвет лица стал серым.
— Сергей… Я… Я хотела рассказать завтра. Это сюрприз! Это же чудо, ты понимаешь? Врачи ошиблись, может…
— Заткнись, — сказал я тихо, но так, что она вздрогнула. — Просто заткнись со своим «чудом». Я вчера прочитал твои черновики в почте. Всю эту трогательную переписку с «А.». Как ты считала дни до среды. Как боялась сказать мне. Как решила «подарить мне это». Какой, бл…, счастливый подарок.
Её глаза стали огромными, влажными. Не от слёз пока, от шока.
— Ты… ты полез в мою почту?
— Да, полез! А что я должен был делать, Настя? Когда нашёл у себя в ванной тест от чужого ребёнка, я должен был сделать вид, что не заметил? Ждать твоего спектакля завтра в ресторане? Рыдать от счастья и целовать тебе руки? Хороший сценарий, режиссёр дерьмовый.
— Подожди, ты ничего не понимаешь! — в её голосе ворвалась истерика. — Мне было одиноко! Ты после того диагноза сдался! Ты перестал меня видеть! Мы жили как соседи!
Я встал, отодвинув стул с таким скрежетом, что она отпрянула.
— Одиноко? Понятно. Значит, я, когда мне в кабинете врача сказали, что я пустое место, как отец, я не был одинок? Я, когда ты плакала после второго ЭКО, а я не мог ничего сделать, я не был одинок? Но я, сука, пришёл к тебе! Я ломал голову, как нам жить дальше ВМЕСТЕ! А ты пошла искать утешение на стороне! Не развод подала, не сказала «всё, не могу», а раздвинула ноги для какого-то «А.» и два года вела двойную жизнь!
— Это не так! Я люблю тебя! — она закричала.
— Любишь? — я засмеялся. Это был сухой, злой звук. — Ты хочешь сделать из меня вечного должника. Вот твоя любовь. «О, смотри, какой я подарок тебе сделала, я родила тебе ребёнка, хоть и от другого, но ты же будешь благодарен? Ты же будешь вечно меня любить за это чудо?» Это не любовь, Настя. Это психологическое рабство. Ты хотела приковать меня к себе этим ребёнком, как цепью. Чтобы я всю жизнь благодарил и боялся потерять.
Она молчала, глотая воздух.
— Кто он? — спросил я.
— Не важно.
— Кто он? Коллега? Тот ушастый из твоего отдела, Антон?
— Нет… Не он.
— Значит, кто-то ещё. И он, я смотрю, тоже такой же герой. В черновиках он «не знает, что делать». Он тоже верит в чудеса? Или просто трахал замужнюю, а теперь руки в стороны?
— Он не готов, — прошептала она.
— А я готов? Я, по-твоему, готов растить его выблядка? Нет, — я ударил кулаком по столу, и она взвизгнула. — Нет, Насть. Не будет этого. Не будет ни ресторана, ни браслета, ни этого… ребёнка в моей жизни. Ты его, сука, захотела — ты и разбирайся. Иди к своему «А.», пусть он готовится. Или не иди. Рожай одна. Воспитывай одна. У тебя есть работа. Справишься.
Она смотрела на меня с таким ужасом, будто я был монстром.
— Ты… ты выгоняешь меня? Беременную?
— Я не выгоняю. Я констатирую факт. Нашего брака нет. Его не было с того дня, как ты ему первый раз написала. Я просто перестану делать вид, что он есть. Завтра утром я съезжаю. Оформлять развод будем через моих юристов. Ты отсюда не вылетишь, у тебя есть право жить здесь, пока не родишь. Потом — решай сама. Продадим, деньги пополам.
— Ты не имеешь права! — вдруг закричала она, и в её глазах вспыхнула злость. — Ты всю жизнь мне должен! Я столько лет с тобой! Ждала! Надеялась!
— Должен? — мой голос сорвался. — Я тебе ничего не должен. Ты сама всё обнулила. Эти два года — они вычеркнули все десять. Ты думаешь, я буду помнить наши поездки? Я буду помнить, как ты, пока я задерживался на работе, писала ему «скучаю». Ты думаешь, я буду помнить твой смех? Я буду помнить вот эти вот черновики. Каждое слово. Это теперь моя память о нас. Спасибо.
Я повернулся и пошёл в спальню собирать чемодан. Она не побежала за мной. Слышал, как она сползла на пол на кухне и начала рыдать. Громко, навзрыд. Это были слёзы не от раскаяния, а от крушения планов. Её красивого плана, где она — дарительница чуда, а я — благодарный дурак.
Я складывал носки, футболки, документы. Всё было очень тихо и методично. В голове стоял гул.
Через полчаса я вышел с чемоданом. Она сидела на том же месте, на полу, прислонившись к холодильнику. Лицо распухшее.
— Серёж… — хрипло сказала она. — Давай поговорим. Как взрослые.
— Мы уже поговорили. Взрослые как раз принимают последствия своих решений. Принимай.
Я надел куртку.
— И что мне теперь делать? — её вопрос прозвучал по-детски беспомощно.
— Рожать. Работать. Любить своего «А.». Или не любить. Жить. Всё, что делают люди, которые сами создали себе такую жизнь.
Я открыл дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ударил в лицо.
— А если я… избавлюсь? — вдруг сказала она сзади. Шёпотом.
Я обернулся. Она смотрела на меня с последней, отчаянной надеждой.
— Не делай этого, — сказал я без тени тепла. — Не превращай ещё и этого ребёнка в разменную монету. Ты уже всё проиграла. Хотя бы его не трогай.
И вышел, притворив дверь.
---
Прошло больше года. Я не знаю, что с ней. Юрист сказал, что развод прошёл, она не оспаривала. Квартиру продали, я её долю перечислил на счёт. Всё.
Иногда просыпаюсь ночью и думаю: а что, если бы я не нашёл тот тест? Отметили бы годовщину. Я бы плакал. Она бы плакала. Мы бы выбирали имя. И моя жизнь стала бы бесконечным, изматывающим враньём самому себе. Я благодарен той пустой коробочке из-под теста. Она была как щуп, который ткнули в почву нашего брака, и оттуда хлынула вонючая, чёрная жижа.
Сейчас у меня другая жизнь. Не лучше и не хуже. Просто другая. Без чудес. Без планов на десять лет вперёд. Зато — моя. И в ней нет места для спектаклей.
---
А вам что кажется самым страшным в этой истории? Сам факт измены? Или вот этот леденящий, расчётливый план — выдать чужого ребёнка за «чудо», превратив боль мужа в инструмент для удержания его рядом?
Напишите в комментах, как думаете — есть ли в такой ситуации хоть один выход, кроме того, который выбрал герой? Или ложь, в которую вплетена твоя самая большая уязвимость, — это всегда конец?