— …я не знаю, Лен. Я просто не знаю.
Егор замер в коридоре, прислушиваясь к голосам с кухни. Он не подслушивал. Просто в их двушке нельзя было не слышать.
— Двадцать тысяч до зарплаты. Коммуналка, Егору на курсы, — голос матчехи Лены был тихим, почти шёпотом. — Саш, может, всё-таки поговоришь с Лёхой? У них на заводе вроде требуются…
— Чтоб я к этому торгашу в цех пошёл? После того как он надо мной смеялся? — голос отца стал жёстким. — Я краснодеревщик, а не станочник. Руками работаю. У меня заказ почти готов, заплатят — прорвёмся.
— Этот «почти» уже второй месяц. А есть надо сейчас.
Егор на цыпочках прошмыгнул в свою комнату. Он любил, как пахнут руки отца — лаком, деревом, канифолью. Он ненавидел этот запах, потому что тот приносил уважение, но не деньги. Перед глазами стояли цифры: долг по отцовскому кредиту, остаток по кредитке Лены. И главный монстр — 300 000 за первый год учёбы. Его, Егора, будущее. Цена, которую его родители не могли заплатить.
Он впервые увидел этого мужчину в прошлую среду. попросила занести ей в фитнес-клуб забытый кошелёк. Она стояла у стойки, и смеялась. Таким смехом, которого он не слышал дома уже очень давно. Рядом, вальяжно облокотившись, стоял он — лет пятидесяти, в гладком спортивном костюме, с лицом человека, который никогда не задавался вопросом, сколько стоит килограмм гречки.
— …так что ваш Моне, Ирочка, это просто хорошо раскрученный бренд, — говорил мужчина. — Вот Айвазовский — это стихия, это мощь!
— Вы так интересно рассказываете, Вадим Игоревич. Я и не думала…
— О чём вы вообще думаете, кроме работы и дома? — он посмотрел ей прямо в глаза. — Вы когда в последний раз в театре были?
Увидев Егора, она осеклась. Улыбка сползла с лица.
— Ой, Егор. Ты здесь?
— Ты кошелёк забыла.
— Ах, да… — она схватила кошелёк. — Спасибо, сын. Вадим Игоревич, я побегу.
— Бегите, Ирочка, — мужчина проводил её долгим взглядом. — Завтра договорим.
Егор почувствовал, как внутри что-то заныло. Дело было не в комплиментах. Дело было во внимании. Этот человек разговаривал с ней так, будто в мире не существовало кредитов и сломанных станков.
Через неделю он проследил за ней. Чёрный «Рендж Ровер» увёз её от работы не домой, а к ресторану «Континенталь». Егор стоял через дорогу. Вадим открыл ей дверь, придержал за локоть. Она вошла внутрь. Исчезла.
Мысль, которая пришла к нему в тот момент, была похожа на удар под дых. Она была уродливой, неправильной, но до ужаса логичной.
Он не спал три ночи. Скачал программу для изменения голоса. Купил сим-карту в подземном переходе. Деньги на неё он взял из тех, что откладывал на подарок отцу.
Первое сообщение было коротким, без требований. Он отправил его, когда она была дома одна.
«Я видел вас в „Континентале“».
Ответа не было. Но вечером, когда они ужинали, он увидел, как дрожат её руки. Она уронила вилку. Звук показался оглушительным.
— Лен, ты чего? — спросил отец, не отрываясь от тарелки.
— Устала просто.
Егор смотрел на неё, и его разрывало на части от жалости и отвращения к самому себе. Он ждал ещё два дня. Наблюдал за её паникой. А потом решился.
Снова левая сим-карта. Снова программа для голоса. На этот раз — звонок.
— Алло?
— Елена Викторовна?
— Да. Кто это?
— Это неважно. Пятнадцать тысяч рублей.
Она молчала.
— Я не понимаю…
— Всё вы понимаете, — проскрежетал механический голос. — Считайте это платой за моё молчание. Я пришлю номер счёта.
Он сбросил вызов и побежал в туалет. Его вырвало желчью.
Деньги пришли на следующий день. Он тут же оплатил курсы. И почувствовал укол грязного, отвратительного удовлетворения.
— Лен, ты представляешь, Егор наш сам курсы оплатил! — отец был искренне горд. — Говорит, накопил! Вот что значит мужик растёт, голова на плечах!
Он трепал Егора по волосам, а тот боялся поднять глаза на матчеху. Она стояла у плиты, и её спина казалась напряжённой до предела.
Теперь между ними была война. Тихая, безмолвная. Она перестала спрашивать его про школу. Перестала обнимать перед сном. Она просто ставила перед ним тарелку с едой. И всё.
Через месяц он позвонил снова. Пора было гасить отцовский кредит.
— Сто тысяч, — сказал изменённый голос.
— У меня нет таких денег, — прошептала она.
— Попросите. У него есть.
— Я не буду…
— Будете. Или я позвоню вашему мужу и спрошу, не нужна ли ему помощь. Скажу, что его жена — очень отзывчивая женщина.
Он знал, куда бить.
Она перевела деньги двумя частями. Егор заметил, что с её шеи исчезла тонкая золотая цепочка — подарок её матери.
— Лена! Гляди! Чудеса! — отец влетел в квартиру, размахивая телефоном. — Почти весь кредит погашен! Егор внёс сто тысяч!
— Молодец, — тихо сказала она, не поднимая на него глаз.
Она посмотрела прямо на Егора. И в её взгляде не было ненависти. Только бездонная усталость и вопрос: «За что?».
Последний рубеж. Триста тысяч.
Он набрал её номер. Он уже не чувствовал ничего, кроме тупой, механической необходимости довести дело до конца.
— Триста. Это последний раз.
— У меня больше ничего нет, — её голос был пуст. — Я не могу.
— Вадим Игоревич поможет.
— Я не буду у него просить.
— Тогда я звоню вашему мужу. Прямо сейчас.
— Звони, — сказала она и повесила трубку.
Егор остолбенел. Он звонил снова и снова. Абонент был недоступен.
Вечером дома было тихо. Слишком тихо.
Родители сидели на кухне. Отец был мрачнее тучи.
— Проходи, Егор, — сказал он, не глядя на него. — Сядь.
Егор сел. Сердце ухнуло куда-то вниз.
— Лена говорит, ей какой-то урод угрожает. Требует деньги. Шантажирует.
Егор молчал.
— Говорит, грозится мне позвонить, наговорить гадостей. Я, Егор, в своей жизни всякое видел. Но когда мою семью трогают… — он сжал кулак так, что побелели костяшки. — Я думаю, я знаю, кто это. Колька с третьего этажа. Вечно на твою мать пялился, гнида. Я сейчас схожу с ним поговорю.
Он встал и пошёл в коридор. Егор увидел, как он открыл ящик с инструментами и достал оттуда тяжёлый разводной ключ.
— Пап, не надо! — крикнул Егор, вскакивая.
— Не лезь! — рявкнул отец. — Мужчины должны решать проблемы, а не прятаться. Я ему сейчас объясню, как на чужих жён смотреть.
Он двинулся к двери. Лена вскрикнула. Егор понял, что сейчас произойдёт непоправимое. Он бросился вперёд и встал в дверях, перегораживая отцу дорогу.
— Папа, стой! Не ходи никуда!
— Уйди с дороги, я сказал!
Отец попытался оттолкнуть его, но Егор вцепился в дверной косяк.
— Ты не понимаешь! Он ни при чём!
— Откуда ты знаешь?!
— Я знаю! — голос Егора сорвался на крик. Он посмотрел на мертвенно-бледное лицо мачехи, на искаженное яростью лицо отца, на ключ в его руке. — Папа, остановись… Это я.
Ключ выпал из руки отца и с грохотом ударился о пол.
Отец смотрел на него. Долго. Он как будто впервые видел своего сына.
— Что… ты сказал?
— Это был я, — повторил Егор, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Я звонил. Я брал деньги.
...Егор стоял посреди кухни, в руинах своего собственного мира, который он так старательно пытался спасти. Он погасил кредиты. Он почти оплатил своё будущее. Но цена оказалась слишком высокой.
— Так вот оно что, — сказал отец.
Он говорил тихо, почти безразлично, и от этого было ещё страшнее. Он больше не смотрел на Егора. Он смотрел на жену.
— И давно?
Она подняла заплаканное, красное лицо.
— Саш, я…
— Я спросил, давно? — повторил он, чеканя каждое слово. — Год? Два?
Она молчала, только качала головой.
— Пять, — вдруг сказал Егор.
Он сам не понял, зачем это сделал. Наверное, просто хотел, чтобы эта пытка закончилась.
Отец медленно повернул голову к нему. В его глазах не было гнева. Только выжженная, мёртвая пустота.
— Пять, значит, — кивнул он сам себе, как будто подтверждая страшный диагноз. — А я-то, дурак, радовался… Кредит погашен… думал, повезло.
Он усмехнулся. Это был страшный, беззвучный смех.
— Ты, Лена, не просто гуляла. Ты мне этим кредитом в лицо плюнула. Деньгами твоего… — он не смог выговорить слово, скривился, — …погасила мой долг. Чтобы я, значит, совсем ничтожеством себя почувствовал.
Он подошёл к столу, взял свою кружку, повертел её в руках и с силой швырнул в стену. Фарфор разлетелся на сотни мелких осколков.
— Вон, — сказал он, не повышая голоса, но от этого слова зазвенело в ушах. — Оба. Чтобы через час духу вашего здесь не было.
Он повернулся и ушёл в комнату, громко хлопнув дверью.
Егор остался стоять посреди кухни. Он смотрел на белые осколки на полу, на свою плачущую, раздавленную мачеху. Отец не дал им выбора. Он не оставил им ни единого шанса. Он просто вычеркнул их из своей жизни. И это было справедливо.
———
Эта тяжелая история — не просто об измене.
Это рассказ о том, как благие намерения, помноженные на отчаяние и нищету, могут привести к чудовищным поступкам. История, где нет однозначно правых и виноватых, а каждый, пытаясь спастись, лишь глубже затягивает петлю на шее всей семьи.
Если этот рассказ заставил вас задуматься и вызвал сильные эмоции, поддержите канал лайком и подпиской. Ваша обратная связь — лучшая мотивация для создания новых, непростых и честных историй.
А теперь главный вопрос, который, наверное, остался у многих после прочтения. Мне очень интересно узнать ваше мнение в комментариях:
Кто, по-вашему, несёт основную вину за разрушение этой семьи?
- Мать, которая своей изменой запустила эту цепную реакцию?
- Сын, который из благих намерений превратился в чудовище и шантажиста?
- Или, может, в этой истории вообще нет одного виноватого, а всё дело в обстоятельствах — в нищете, которая ломает людей и толкает их на страшные вещи?