Я купил этот дом 28 декабря. Гениальный план — встретить Новый год в четырёх стенах, где пахнет мышами и старыми досками. Дочь назвала это бегством. Она была права.
31 декабря, утро. Я пытался прикрутить полку, и она с треском рухнула, увлекая за собой мою последнюю приличную чашку.
— Чёрт! — грохнуло в пустом доме.
Стук в дверь прервал мой диалог с собой. На пороге — женщина, лет семидесяти, в валенках и мужском стёганом жилете.
— Слышу, у тебя тут словно мебель громыхает. Новосёл?
— Да, — я попытался отодвинуть ногой осколки.
— Я Галина, через дорогу. Принесла кое-что.
Она протянула мне эмалированную кастрюльку, тёплую через полотенце.
— Это щи. Настоящие, на ребрышке. А это, — она вручила мне сверток в газете, — пирог с капустой. Не померзнешь. Кастрюлю потом вернёшь.
И ушла, не дожидаясь спасибо. Я стоял с кастрюлей в руках, а потом просто сел на пол в прихожей и съел половину пирога, не отрываясь. Он был кисло-солёный, обжигающий. Лучшая еда в моей жизни.
Вечером того же дня я вернул кастрюлю — вымытую до блеска.
— Заходи, если не боишься, — сказала Галина. — У меня как раз Васька вон мастерит что-то.
В кухне, за столом, покрытым клеёнкой, сидел мужик лет пятидесяти и что-то паял. Дымок вонял канифолью.
— А, это ты, — он даже головы не поднял. — Слышал, ты из города. Меня Вася звать.
— Николай.
— У Галины свет в бане мигает. Дело пяти минут. А у тебя-то всё горит?
— В прихожей моргает.
— Щас гляну.
Он отложил паяльник, и мы пошли ко мне. Поковырялся в щитке.
— Ну, хозяин, у тебя тут полный атас. Контакты все раздолбаны. Надо менять. Сегодня только на скорую руку.
— Дорого будет?
— От чая с вареньем не откажусь. У Галины, кстати, малиновое — объедение.
Пока он чинил, я спросил:
— Вы здесь… все такие? Всем помогаете?
Васька фыркнул, не вылезая из щитка.
— Какие «все»? Я — потому что у Галины муж, Степан, мне когда-то жизнь спас. На льдине в половодье вытащил. А она теперь мне носки вяжет и кормит, потому что я один как пень. Вот и вся помощь. Не романтизируй.
Починив, он выпил стакан воды залпом.
— Ты на праздник-то куда? Один тут будешь маяться?
— Планов нет.
— И дурак. В шесть вечера ко мне приходи. Дом с синим забором. Будет мужик из лесничества, ещё двое. Пью мало, в карты не играю. Поболтаем просто. Принесёшь чего солёного, если есть.
В шесть я шёл к его дому с банкой своих, ещё городских, маринованных грибов. Из-за синего забора доносился спор.
— Да он врет, Василий! Никакой там лось не ходит! Следы от Сергеевой козы, у неё копыто распухшее!
— А я тебе говорю, лось! Я его видел!
Я постучал. Мне открыл Васька.
— А, грибы. Отлично. Заходи.
За столом, кроме Василия, сидели двое: худощавый, с очень внимательными глазами мужчина (лесничий Иван) и второй — коренастый, молчаливый (Антон, оказалось, тракторист).
— Это новосёл, Николай, — представил Васька. — Из города сбежал. От жены, наверное, — бросил он не глядя на меня.
Все кивнули. Иван налил мне в стакан густого компота.
— Я — от жены, — сказал он спокойно. — Вернее, она от меня. Сказала, что с егерем, который в лесу молчит, с ума сойдёт. Теперь она в городе, а я тут.
— А я жену потерял, — сказал Антон, первым за вечер подняв глаза. — Рак. После этого в городе оставаться не смог. Всё не так. Сюда перебрался. Работаю.
Наступила неловкая пауза. Васька её разрушил.
— Ну, а я, как вы знаете, классика жанра. Пьянь, гулящая баба, развал Союза. Приехал к сестре Галке на пару недель, да так и остался. Двадцать лет уже.
Мы ели грибы, холодную тушёнку, хлеб. Говорили о дровах (где брать, как колоть), о том, почему у Антона не заводится «Буран», и о глупом лосе, который действительно, как выяснилось, приходил к околице.
— А ты-то что молчишь? — вдруг спросил Иван. — Обиделся, что Васька брякнул про жену?
— Нет, — я отпил компота. — Просто думаю, как рассказать. Жена ушла к соседу. Буквально через три квартиры.
Васька свистнул.
— Вот это наглость. Тебе, выходит, даже вещи передавать далеко носить не пришлось?
Все засмеялись. И я тоже. Впервые.
— Примерно так.
— И ты сюда смотался? — уточнил Антон.
— Да. Чтобы точно не встретить.
— Рационально, — кивнул Иван. — А работа кем был?
— Начальник отдела на заводе. Транспорт.
— Начальник… — протянул Васька. — А топор в руках держать умеешь?
— Теоретически.
— Завтра теорию в практику обратим. Ко мне, в десять. Будем поленницу мою перекладывать. Руки отвлекутся, голова проветрится.
В двенадцать мы вышли на крыльцо. Васька зажёг бенгальский огонь.
— У меня традиция, — сказал он. — Один фитиль жгу. За всех нас, грешных. Чтобы хоть немного легче было. Аминь.
Искры рассыпались в чёрном небе. Где-то далеко, в городе, били куранты. Мы молча стояли и смотрели, как огонёк догорает.
2 января. В десять утра я был у Васьки. Он молча сунул мне топор и варежки.
— Вот эти поленья — на колун. Эти, помельче, — топором. Не ной, если заболит.
Мы работали молча часа два. Потом он сказал:
— Ладно, передохни. Чай будет.
В доме он разлил чай, достал черствые сушки.
— Ты не думай, что мы тут все святые, — сказал он неожиданно. — Антон, тот вообще полгода с людьми не разговаривал, когда приехал. В магазин — и всё. А Иван с Галкой в прошлом году из-за границы участка чуть не подрались. Она ему кусты малины посадила, а он говорит, это его земля. Месяц не здоровались. Потом мирились у меня же на кухне, водку пили.
— А почему помогаете тогда? Мне, незнакомому.
— Кому ж ещё? — он хмыкнул. — Местным-то свои счёты есть. А ты… чистый, как стеклышко. Никому ещё не успел напакостить. Пока. Вот и помогаем, пока не начал.
Телефон завибрировал. Дочь, Настя.
— Пап, как ты? Мы сегодня могли бы приехать? Скучаем.
Я вышел на крыльцо. Васька крикнул вслед:
— Если гости, скажи, чтобы картошку с собой везли! У меня её — нет!
— Приезжайте, — сказал я в трубку. — Только предупреждаю, тут не курорт. Печку топить надо. И картошку, говорят, везите.
— Папа, ты в порядке? — в её голосе смешались смех и испуг.
— В порядке. Как никогда. Везите картошку.
Когда я вернулся, Васька уже надевал куртку.
— Всё, я к Антону. У него «Буран» хоронить. Пойдёшь?
— Да.
— Ну тогда давай, начальник. Покажу, как тут моторы воскресают. Тоже терапия.
Мы вышли. Мороз щипал за щёки. Из своего окна Галина помахала мне рукой и что-то прокричала. Я не расслышал.
— Она спрашивает, щи понравились? — перевёл Васька.
— Да! — крикнул я.
— Так завтра приходи, ещё будет! — донёсся ответ.
Васька толкнул меня в плечо.
— Вот и влился в коллектив, Николаич. Теперь ты наш должник. Завтра мне за мотороллер запчасти в райцентр везти — поедешь, раз у тебя машина. Развезёшь заодно всех: и Галке соль, и Антону подшипники, и мне… мне, впрочем, ничего. Ну, разве что бутылку «Чистого ключа». Для технических нужд.
Я засмеялся. Это было странное чувство. Меня не спасали. Мне просто давали работу. И это было честнее любой жалости.
---
Настя приехала через неделю. Я встретил их на своём, ещё не разбитом вдребезги, внедорожнике.
— Папа, ты… другой, — сказала она, глядя на меня.
— Просто выспался, — отшутился я.
Васька, помогая разгружать те самые мешки с картошкой, буркнул:
— Он у нас теперь главный по запчастям. И по дровам. А скоро, гляди, и печки класть начнёт.
Вечером мы все сидели у меня за столом: Настя, Галина с пирогом, Васька, Иван и Антон. Говорили о том, о сём. Иван спросил у Насти:
— А мать твоя как? Не тужит?
Настя смутилась. Я ответил за неё:
— Да нормально, наверное. У неё теперь свой путь. Игоряновский.
Все закивали, как будто поняли что-то вселенское. А потом заговорили о том, когда ставить забор и какого козла купить, чтобы траву выкашивал.
Проводив всех, я остался один. В тишине. Но это была уже не та, давящая тишина пустоты. Это была тишина после хорошего рабочего дня. Я подошёл к окну. У Васи горел свет. У Галины — тоже. У Антона во дворе фонарь над сараем. Я поймал себя на мысли, что знаю, почему у каждого горит свет. И это было… просто. Без всякой романтики.
Я не нашёл здесь счастья с большой буквы. Я нашёл соседей. Сварливых, неудобных, прямых. Которые не лечили мою душу, а просто позвали дрова колоть. И это, чёрт возьми, сработало.
---
А у вас бывало такое — когда помощь приходила не в виде сочувствия, а в виде нелепого поручения или работы? Когда спасали не разговорами, а делом?