Дверной звонок не просто звенел — он захлебывался от чьей-то настойчивости. Я стояла посреди коридора и смотрела в глазок, чувствуя тяжелую, глухую злость. Так бывает, когда понимаешь: сейчас придется разгребать грязь, которую ты не создавала. За дверью стояли трое: мой муж Вадим, его мать Надежда Федоровна и незнакомый мужчина с потертым портфелем.
— Открывай, мы знаем, что ты дома! — голос свекрови пробивался даже через металл. — У нас разговор, и на этот раз ты не спрячешься!
Я глубоко вздохнула и открыла дверь. Не потому, что хотела их видеть, а потому, что соседи не виноваты в моем неудачном браке.
Они вошли как хозяева. Надежда Федоровна сразу прошла в комнату, даже не сняв плащ. Вадим присел на обувницу в прихожей, стараясь не смотреть мне в глаза. А мужчина в сером костюме остался у порога, крепко сжимая ручку портфеля.
— Знакомься, это Аркадий Семенович, — заявила свекровь, по-хозяйски усаживаясь в мое кресло. — Наш семейный юрист. Мы пришли решать вопрос цивилизованно, раз по-хорошему ты не понимаешь.
Я прислонилась плечом к косяку.
— Какой вопрос?
— Квартирный, — ответил «юрист», расстегивая портфель. — Вадим имеет право на долю в этом жилье. Вы в браке три года. Совместное ведение хозяйства, вложения в ремонт... Суд учтет эти обстоятельства.
Я посмотрела на мужа. Вадим изучал носки своих ботинок. Полгода назад я выставила его за дверь после того, как узнала, что моя зарплата уходит на его «представительские расходы», а сам он не работает уже год.
— Вадим, — тихо спросила я. — Ты серьезно? Эта квартира досталась мне от бабушки за пять лет до нашей свадьбы. Какой ремонт? Ты даже розетку здесь ни разу не починил.
Вадим дернул плечом.
— Мама сказала, что я имею право. Я здесь жил. Я страдал морально.
— Страдал морально? — переспросила я.
Надежда Федоровна ударила ладонью по подлокотнику.
— Не заговаривай зубы! Аркадий Семенович подготовил соглашение. Ты добровольно переписываешь на Вадима одну треть. Как компенсацию за потраченные годы. Иначе мы идем в суд, и там с тебя снимут половину. Плюс судебные издержки. Подписывай сейчас, и мы разойдемся миром.
Мужчина в костюме протянул мне бумагу. Вид у него был скучающий, но наглый. Схема явно была отработана: напугать одинокую женщину терминами и напором.
Я взяла лист. «Соглашение о разделе имущества». Написано грамотно, но суть проста: подари нам денег, потому что мы так хотим.
— А если я не подпишу?
— Тогда, милочка, мы устроим тебе веселую жизнь, — свекровь прищурилась. — Вадим вселится обратно. Имеет право, он пока еще твой муж. Будет жить здесь, друзей водить. Сама сбежишь.
Я посмотрела на Вадима. На его лице появилось мстительное выражение. Он наконец-то почувствовал силу — чужую, заемную силу мамы и нанятого дяди.
На полке в прихожей лежала связка моих запасных ключей. Те самые, которые я забрала у Вадима при расставании. Сейчас его взгляд был прикован к ним. Это был символ: кто владеет ключами, тот владеет ситуацией.
— Значит, вы хотите по закону? — спросила я.
— Исключительно по закону, — важно кивнул Аркадий Семенович.
— Хорошо.
Я достала телефон.
— Ты кому звонишь? Мамочке пожаловаться? — усмехнулась Надежда Федоровна.
— Нет. Я звоню в полицию.
В комнате стало очень тихо.
— Зачем? — голос «юриста» дрогнул первым.
— Затем, что в мою квартиру ворвались посторонние люди, — я нажала вызов и включила громкую связь. — Муж здесь не прописан. Вы, гражданин, мне неизвестны. Ваша доверенность мне не предъявлена. А угрозы я записала на диктофон с момента вашего входа.
— Ты врешь! — выкрикнул Вадим, вскакивая с обувницы.
Из динамика раздался спокойный голос дежурного:
— Полиция, слушаю вас.
— Здравствуйте, — четко произнесла я, глядя в глаза свекрови. — Адрес: Ленина, 45, квартира 12. Незаконное проникновение в жилище. Трое граждан, один из них угрожает расправой. Да, мне страшно. Жду наряд.
Я нажала отбой.
Аркадий Семенович вмиг растерял весь свой лоск. Он суетливо захлопнул портфель.
— Надежда Федоровна, мы так не договаривались. Уголовка мне не нужна. Я пошел.
— Стоять! — рявкнула свекровь. — Ты деньги взял! Отрабатывай!
— Деньги верну, — буркнул «юрист» и бочком протиснулся к выходу. — Извините, дамочка, ошибочка вышла.
Входная дверь хлопнула. Мы остались втроем.
Вадим сдулся, как проколотый мяч. Вся его спесь испарилась вместе с человеком в костюме.
— Ты... ты правда вызвала наряд? — прошептал он. — На мать? На мужа?
— На вымогателей, — поправила я. — У вас есть минут десять. Если патруль застанет вас здесь, я напишу заявление. И про угрозы, и про шантаж.
Надежда Федоровна встала. Лицо ее побагровело от ярости, но она понимала: спектакль окончен.
— Ну ты и змея, — прошипела она. — Вадик, пошли. Нечего мараться. Мы с ней по-другому поговорим.
— Не поговорим, — сказала я. — Следующий разговор будет только через суд, о разводе. И через моего настоящего представителя.
Она схватила сына за рукав и потащила к выходу. Вадим упирался, оглядываясь на те самые ключи на полке, но мать была сильнее.
— Подавись ты своей квартирой! — крикнула она напоследок.
Когда они вышли, я не стала сразу запирать замок. Я дождалась, пока стихнут их шаги на лестнице. Потом выглянула в подъезд. Соседка с верхнего этажа, баба Валя, с любопытством смотрела в пролет.
— Что, Ирочка, гости были? — спросила она.
— Ошиблись адресом, Валентина Ивановна, — ответила я. — Мошенники. Но уже ушли.
Я закрыла дверь на ночную задвижку.
Полиция приехала через пятнадцать минут. Я извинилась, сказала, что хулиганы испугались и убежали, как только услышали про вызов. Молодые ребята в форме понимающе кивнули, взяли с меня короткую объяснительную и уехали.
Я осталась одна.
Я подошла к зеркалу. На меня смотрела не заплаканная жертва, а спокойная женщина. Я взяла с полки запасные ключи, которые так жадно разглядывал Вадим. Покрутила их в руках.
Завтра придет мастер и поставит новый замок. Не потому, что я боюсь их возвращения. А просто чтобы этот металл больше не помнил чужих рук.
Я прошла на кухню и налила себе стакан холодной воды. Сделала большой глоток. Вода была вкусной, чистой и освежающей.
Телефон Вадима уже был в черном списке. Теперь там оказалось и имя Надежды Федоровны.
В квартире было тихо. И в этой тишине я наконец-то почувствовала себя дома. По-настоящему дома.