Сухой стук пластиковых кнопок на моей кухне раздражал сильнее, чем перфоратор за стеной. Я застыла в дверном проеме, ощущая, как тяжелые пакеты оттягивают руки, а внутри закипает глухое раздражение.
За моим столом, отодвинув в сторону сахарницу, восседала Валентина Ивановна. На носу — очки в роговой оправе, в руке — дешевая шариковая ручка, а перед ней — пухлая тетрадь в клетку, куда она обычно записывала показания счетчиков. Только сегодня там были не киловатты.
— Пятьдесят плюс надбавка... тридцать аванс... — бубнила она себе под нос, яростно тыкая в старый калькулятор. — Итого, если урезать расходы на питание, к июлю соберем.
Рядом, полностью погруженный в игру на смартфоне, сидел мой муж Вадим. Он даже головы не повернул на звук открывшейся двери. Словно так и должно быть: его мать делит мою зарплату, а он просто декорация. В тесном коридоре переминалась с ноги на ногу золовка, Оксана, с нескрываемой завистью разглядывая мои новые ботильоны.
— О, Ирка пришла! — голос Оксаны прозвучал требовательно, будто я опоздала на построение. — Мам, давай резче, а то она сейчас опять заведет песню, что на работе умаялась.
Я аккуратно поставила пакеты на пол. Банка с консервами звякнула о плитку. Этот звук словно переключил тумблер в моей голове. Пять лет терпения закончились в одну секунду.
— Что здесь происходит? — спросила я, проходя к мойке.
Валентина Ивановна сдвинула очки на кончик носа и посмотрела на меня как учительница на двоечницу.
— Явилась, добытчица. Садись, Ирочка. У нас тут с Вадимом и Оксанкой совещание. Бюджет верстаем.
— Чей бюджет? — я подошла ближе и увидела в тетради знакомые цифры. Мой оклад. Мои премиальные. Даже деньги за фриланс, о которых я говорила мужу по большому секрету.
— Как чей? Семейный! — свекровь обвела итоговую сумму жирной чертой. — Семья — это единый механизм. Не бывает так, что голова ест икру, а ноги в дырявых носках ходят.
Она кивнула на Оксану, которая уже пристроилась на табуретке и грызла яблоко из моей вазы.
— У Оксаночки кредит горит, Ир. Ей тяжело одной. А вы с Вадимом шикуете. Квартира тебе от бабушки досталась, детей нет. Куда вам копить? В кубышку?
Я перевела тяжелый взгляд на мужа.
— Вадим? Ты молчать будешь?
Муж с неохотой оторвался от экрана. На лице читалась скука.
— Ир, ну не начинай, а? Мама дело говорит. Мы же родня. У Оксанки реально край. А нам эти деньги сейчас не горят. Твой ремонт подождет.
— Ремонт я делаю на свои деньги, Вадим. Ты за полгода в этот дом ни рубля не принес. Ты даже интернет вчера забыл оплатить, я с мобильного раздавала.
— Ой, всё! — всплеснула руками Валентина Ивановна. — Попрекать мужа куском хлеба — последнее дело! Он в поиске себя! У него творческий кризис, ему нельзя на заводе горбатиться. А ты баба двужильная, вытянешь.
Она подтолкнула ко мне тетрадь.
— Вот, гляди. Мы тут расписали. Если ты перестанешь тратиться на свой спортзал — это экономия. Ногти сама пили — еще плюс в копилку. Продукты вы берете дорогие, зачем вам эти стейки? Курица по акции ничем не хуже. В общем, если всё грамотно ужать, вы сможете полностью закрывать Оксанин платеж.
— Что? — я усмехнулась, чувствуя, как холодеют пальцы. — Закрывать кредит Оксаны? А может, мне ей сразу дарственную на квартиру оформить?
— Не паясничай, — фыркнула золовка. — Тебе жалко? Мы же свои люди. Сегодня ты поможешь, завтра — мы тебе.
— Да когда вы мне помогали? — голос стал жестким, чужим. — Когда я с температурой под сорок лежала, вы хоть раз морса принесли? Или когда меня три года назад сократили, вы не кричали, что я дармоедка?
— Ну, нашла что вспомнить... — отмахнулась свекровь. — Тогда времена были другие. А сейчас ты, Ирочка, хорошо устроилась. Начальница. Грех не делиться.
Она снова занесла ручку над бумагой.
— Короче так. С пятого числа переводишь мне на карту тридцать тысяч. Я сама буду распределять, чтобы по справедливости. А то ты, я гляжу, транжира. Обувь вон какую дорогую берешь, перед кем в офисе щеголять?
Вадим молча кивнул, подтверждая слова матери.
Я смотрела на эту засаленную тетрадь в клеточку. Она лежала на моей скатерти как приговор. В ней была вся моя жизнь, расчерченная чужой рукой: что мне есть, что носить и кому отдавать заработанное бессонными ночами.
Эта тетрадь возникала всякий раз, когда родне что-то требовалось. Дача для свекра? Тетрадь. Новый телефон для Оксаны? Тетрадь. Теперь кредит.
Я протянула руку и резко захлопнула тетрадь. Звук вышел сухой и короткий.
— Всё, — сказала я.
— Что всё? — не понял Вадим.
— Аттракцион невиданной щедрости закрыт.
Я подошла к входной двери и распахнула её настежь. С площадки пахнуло сыростью и чужим куревом.
— Выходите, — сказала я тихо, но так, что Вадим вздрогнул.
На кухне воцарилась тишина.
— Ты что, белены объелась? — Валентина Ивановна поднялась, шея её налилась нездоровой краснотой. — Ты как со старшими разговариваешь? Вадик, скажи ей!
Вадим лениво потянулся, хрустнув суставами.
— Ир, ну хорош истерить. Перед мамой неудобно. Закрой дверь, дует же.
— Я сказала: на выход! — рявкнула я. — Все трое. Вон!
— В смысле трое? — муж наконец отложил телефон. В глазах появилось искреннее недоумение. — Я-то тут при чем? Я муж!
— Ты не муж, Вадим. Ты — бесплатное приложение к этой тетрадке. Я устала тащить на себе здорового мужика и весь его табор.
— Да ты... Ты еще приползешь! — зашипела Оксана, бросая огрызок яблока на стол. — Кому ты нужна будешь с таким характером? Одиночка!
— Переживу. Встали и вышли. Сейчас же. Или я звоню участковому. Документы на собственность лежат в ящике, покажу наряду с удовольствием.
Валентина Ивановна схватила свою тетрадь и калькулятор, прижав их к груди как святыню.
— Хамка! — выплюнула она, протискиваясь мимо меня. — Ноги нашей здесь больше не будет! Вадим, сынок, собирайся! Нечего тебе с этой ненормальной оставаться!
Вадим растерянно смотрел то на мать, то на меня. Он привык, что я всегда прогибаюсь. Что поплачу в ванной и выйду мириться. Но сейчас я стояла у порога, непробиваемая, как скала.
— Ир... Ну ты чего? Куда я на ночь глядя? — затянул он привычную песню.
— К маме. Туда, где бюджет общий. Там и поужинаешь курицей по акции. Ключи на полку.
Он попытался взять меня за локоть, но я отшатнулась. В его взгляде я увидела не любовь, а страх потерять комфорт.
— Ключи! — повторила я ледяным тоном.
Вадим с грохотом швырнул связку на тумбочку, схватил куртку и выскочил на лестницу вслед за своей свитой.
Я захлопнула дверь. Щелкнул замок. Провернула вертушку ночной задвижки.
В квартире стало тихо.
Я присела на пуфик в прихожей, прямо рядом с пакетами. Думала, сейчас накроет. Страх одиночества, жалость к годам, потраченным на этих людей. Ждала слез.
Но вместо слез пришла невероятная легкость. Будто с плеч сняли мешок с цементом.
Я встала, прошла на кухню. Брезгливо взяла двумя пальцами огрызок, оставленный Оксаной, и отправила его в ведро. Затем распахнула створку окна, впуская свежий вечерний воздух, чтобы выветрить тяжелый запах дешевой пудры свекрови.
Ветер шевелил занавески. Я достала из холодильника бутылку белого сухого, налила полный бокал. Сделала бутерброд с деликатесной нарезкой, которую купила для праздника, но решила не ждать. Праздник наступил сегодня.
Телефон вибрировал без остановки. На экране высвечивалось: «Любимый», «Свекровь», «Оксана». Я смотрела на мигающий экран и улыбалась.
Несколько касаний — и все три номера отправились в черный список.
Завтра я вызову мастера, чтобы перекодировать ключи от входной двери. Послезавтра подам заявление на развод. А в выходные наконец-то займусь балконом. И никто больше не посмеет вписывать мою жизнь в клетчатую тетрадь.
Я сделала глоток и поняла: это был самый вкусный ужин за последние пять лет. Свобода имеет свой, неповторимый вкус.