Часть 1. «Уровень и песок»
Сергей любил свою работу так, как другие любят редкую рыбалку на рассвете: не ради фоток, не ради «статуса», а ради тихой победы над хаосом. Наливной пол — штука капризная. Чуть ошибся в пропорциях, чуть прозевал температуру — и всё, вместо гладкой плоскости получишь капризную волну, которую потом вспоминают недобрым словом годами.
Он называл смесь «песком», хотя там был не только песок. Шутка прижилась: «Пойду, песок укрощать». И Марина поначалу смеялась — легко, живо, как человек, которому ещё не хочется никого унижать.
Марина работала кассиром. Она стояла за лентой, будто за маленьким мостиком между людьми и их мелкими желаниями: шоколадка, салат в контейнере, батарейки. Бывали дни, когда она приходила домой с таким лицом, будто ей целый день щёлкали по лбу. И Сергей не спрашивал лишнего — просто делал чай, находил в телефоне смешной ролик, ставил на паузу её мысли.
Её родителей не стало рано. Эту пустоту Марина носила внутри как карман, который всегда рвётся — вроде пустой, а всё равно цепляется. Сергей понимал: где у других есть «мама позвонит, мама подскажет», у Марины — тишина. Поэтому он уступал. Иногда даже там, где не стоило.
Они жили скромно, но не бедно: съёмная двушка, нормальная мебель без пафоса, в шкафу — одежда, которая не кричит. Сергей копил на инструмент получше: хорошие шипы на обувь для заливки, новый миксер, лазерный нивелир.
Нивелир он купил не в магазине. Его привёз Аркадий Яковлевич — друг отца Сергея, человек с такой спокойной уверенностью, что рядом с ним даже дрель звучала культурно.
— Сергей, держи, — сказал Аркадий Яковлевич, ставя на стол коробку. — Вещь редкая. Старый, но цепкий. Луч ровный, как совесть.
— Спасибо… Сколько я должен?
— НИЧЕГО. Отработаешь. Только помни: инструмент — он как просьба. Если просишь лишнее, он потом с тебя спросит.
Книги автора на ЛитРес
Марина тогда стояла в дверях кухни, смотрела на коробку так, будто там лежал билет из её жизни в какую-то другую, яркую. Сергей улыбнулся: пусть смотрит. Пусть надеется. Надежда — нормальная штука.
В тот вечер она впервые сказала:
— А давай… ну, обновим мне гардероб? Чуть-чуть. Я там как тётенька с распродажи, честно.
Он не услышал в этом угрозы. Ему даже понравилось, что она просит не «всё и сразу», а «чуть-чуть». И он согласился.
И вот с этой «чуть-чуть» всё и началось.
Часть 2. «Скромный гардероб, который стал воротами»
Гардероб оказался не «чуть-чуть». Марина ходила по магазинам, как по сцене: примерочная — её гримёрка, зеркало — её зритель. Она возвращалась домой с пакетами и новым выражением лица: как будто внутри неё включили подсветку.
— Сергей, смотри, — она вытягивала перед ним блузку. — Это не просто блузка. Это… настроение.
— Отлично, — он кивал. — Тебе идёт.
Сергей думал: пусть. Она столько лет держала себя в руках. Пусть порадуется. Он брал лишний заказ, ехал на объект, где пахло цементом и чужими амбициями. Наливал, разравнивал, ловил момент, когда смесь становится послушной, и думал, что так же надо «разровнять» и их жизнь — без бугров.
Но Марина быстро привыкла к новой роли — роли человека, которому «идёт». И рядом с ней появились те, кто эту роль подпитывал.
Подруга Лера готовилась к разводу и носила в себе злость, как горячий камень. Ей хотелось доказать всему миру, что она ещё «в игре». И Марина стала её витриной.
— Ты должна жить красиво, — говорила Лера, развалившись на кухонном стуле, будто он ей что-то обещал. — Ты что, на кассе всю жизнь? Тебя засунули в угол, а ты сидишь. Выходи на свет.
— Да я… — Марина улыбалась, но улыбка была уже не тёплая, а проверочная.
— ТВОЙ Сергей добрый, — Лера делала ударение на «твой», как на чужой вещи. — Но добрые — это такие… мягкие. Их можно гнуть. Ты гни, пока не стало поздно.
На работе была Кристина — коллега, которая смотрела на Марину снизу вверх, хотя стояли они на одной кассе. Кристина любила чужой успех, как любят чужую красивую жизнь: смотреть приятно, жить самой страшно.
— Марин, ну ты вообще, — шептала она, когда Марина выходила из служебки в новом пальто. — Ты прям… ух! Ты как из кино.
Марине нравилось это «ух». Ей казалось, что она наконец-то вытащила себя из серого. И она решила, что серое — это Сергей. Его рабочие ботинки, его руки с сухими пятнами от смеси, его привычка говорить спокойно.
Потом появился телефон. «У всех нормальный, а у меня…» Потом ноутбук. «Мне надо развиваться, я не тупая». Потом — разговор о машине.
— Сергей, мне неудобно ездить на автобусе, — сказала она однажды так, будто автобус — это личное оскорбление.
— Марин, машина — это большие расходы. Страховка, обслуживание…
— Ты что, НЕ ПОНИМАЕШЬ? — резко. — Я не хочу быть… как все.
Сергей не любил, когда на него повышают голос. Но в тот раз он проглотил. Ему казалось, что это боль говорит — та самая, от потери родителей, от жизни, где никто не подстрахует. И он снова пошёл навстречу.
Он взял ещё один объект, потом второй. Аркадий Яковлевич помог с контактами. Павел, коллега Сергея по наливным полам, иногда подвозил мешки смеси, чтобы Сергей не надрывался один.
— Серёг, ты как, живой? — спрашивал Павел, глядя на него внимательно. — Ты что-то потух.
— Нормально, — отмахивался Сергей.
— Нормально — это когда нормально. А у тебя какое-то «нормально» с привкусом.
Сергей не отвечал. Он не любил жаловаться. Ему казалось: если потерпеть, всё выровняется. Наливной пол же выравнивается — почему жизнь не должна?
Но жизнь — не смесь. У неё свой характер.
Марина, получив машину, перестала благодарить. Благодарность стала для неё чем-то вроде старой одежды: «не по статусу».
И в какой-то момент она сказала то, что раньше бы не сказала никогда:
— Ты, конечно, молодец, что там свои полы льёшь, но… это же не престижно. Я вот хочу НОРМАЛЬНУЮ работу.
— Нормальную — это какую?
— Где люди… уровня. Где не надо пикать чужие пельмени и улыбаться тем, кто на тебя смотрит как на мебель.
— Ты же сама сказала, что касса — временно.
— Временно затянулось, — отрезала Марина. — И вообще. Я должна быть… выше.
Сергей смотрел на неё и впервые почувствовал не жалость, не любовь, а холодное удивление: как быстро человек может перестать быть человеком рядом с тобой, если ему кажется, что он стал «выше».
Часть 3. «Золотая рыбка в коробке от нивелира»
В тот период у Сергея был один странный ритуал. Он доставал лазерный нивелир, ставил его на табурет, включал луч — и смотрел, как красная линия ровно режет пространство.
Это успокаивало. Как будто мир можно привести к уровню, если найти правильную точку опоры.
Однажды вечером Марина пришла домой особенно взвинченная. Не усталая — а торжественно взвинченная, как человек, который придумал себе новую судьбу и уже требует аплодисментов.
— Сергей, я поговорила с Лерой. И с одним её знакомым. Есть вариант. Престижная история. Офис, корпоративы, всё как надо.
— И что за вариант?
— Мне нужно выглядеть соответствующе. Понимаешь? Не «чуть-чуть». А по-взрослому.
— Марин, мы и так уже… сильно разогнались, — осторожно сказал Сергей.
Она усмехнулась:
— Ой, только не начинай свою песню про «расходы». Ты же умеешь деньги делать. Ты же «мастер». Вот и делай.
Слово «мастер» прозвучало у неё как «обслуживающий персонал».
Сергей молча открыл коробку от нивелира — ту самую, от Аркадия Яковлевича. Там, кроме прибора, лежал небольшой металлический жетон с выгравированным кругом и линией — символ уровня. Сергей раньше не обращал внимания. Теперь взял жетон, повертел в пальцах.
— Что это? — спросила Марина.
— Не знаю. Аркадий Яковлевич положил. Может, талисман, — Сергей попытался улыбнуться.
— Талисман? — Марина фыркнула. — Ты как дед.
И тут случилось странное. Не мистическое, не «фейерверк», а странное по-человечески: Сергей почувствовал, что если он сейчас опять уступит, то уступит не деньги — уступит себя.
Он вспомнил Аркадия Яковлевича: «Инструмент — он как просьба. Если просишь им лишнее, он потом с тебя спросит».
А Марина уже говорила дальше:
— Короче. Мне нужно: новый ноутбук помощнее, телефон — чтобы камера, как у людей, и ещё кое-что… Машина наша… ну, она уже смешная. Я не сяду на встречу в этом.
— В ЭТОМ? — тихо переспросил Сергей.
— Ну да. Ты сам понимаешь.
Он посмотрел на её лицо — красивое, ухоженное, с новой уверенностью. И вдруг понял: эта уверенность растёт на презрении. На том, что она уже мысленно поставила его ниже.
В тот вечер он впервые не согласился сразу.
— Давай без этого, — сказал Сергей. — Давай остановимся.
Марина прищурилась, будто он её обманул.
— Ты мне сейчас что говоришь?
— Я говорю: ХВАТИТ. Мы не будем всё время гнаться.
— Мы? — она рассмеялась коротко. — Это Я гонюсь. А ты просто льёшь свои полы и радуешься, что тебя никто не трогает. Слушай, Сергей, не будь тормозом.
Слово «тормоз» было из тех жаргонных, которые вроде бы не мат, но режут. Как будто тебя при всех назвали вещью.
Сергей почувствовал, как поднимается злость. Не та, что «поругаюсь и забуду», а та, что выпрямляет спину. Её не хотелось выпускать. Хотелось удержать. Но Марина продолжала, не замечая опасности.
— Если ты меня любишь, ты сделаешь. Это же элементарно.
— Любовь — это не банковский термин, Марина, — сказал он.
— Ой, только не начинай умничать.
Она взяла его телефон, открыла калькулятор, стала что-то считать — демонстративно. И произнесла:
— Ты просто боишься. Ты маленький.
Вот это уже было предательство. Не измена — хуже. Удар по уважению.
Сергей поднялся.
— Марина, — его голос стал жёстче. — Я тебе сейчас один раз скажу. НЕТ.
Она застыла. Она не ожидала. Она привыкла, что он мягкий. Что он уступит, потому что «понимает». Потому что «ей тяжело». Потому что «родителей нет».
— Что ты сказал? — тихо переспросила она.
— НЕТ, — повторил Сергей. — И ещё. Ты перестанешь разговаривать со мной так, будто я у тебя на подработке.
Марина смотрела на него, как на чужого. Потом, словно на автомате, выдала:
— Ты вообще понимаешь, кем я буду?
— Сейчас ты кассир, Марина. И человек. И я хочу, чтобы ты человеком и осталась.
— Ах вот как! Значит, ты меня обратно в серость тянешь?
— Я тебя не тяну. Я просто не дам тебе меня топтать.
Она ушла в комнату, хлопнув дверью — не так, чтобы что-то ломать, просто так, чтобы у Сергея в голове щёлкнуло: «фронт открыт».
На следующий день Марина была ласковой. Слишком. Она делала кофе, говорила тихо, даже улыбалась.
— Серёж… я перегнула вчера. Просто устала. Просто мне страшно.
Сергей хотел поверить. Очень хотел. Но в её голосе он услышал не раскаяние, а тактику.
И всё же он снова пошёл на компромисс. Не на её список, нет. Но он сказал:
— Давай так: я помогу тебе выучиться, если хочешь. Курсы, что-то реальное. Но без гонки.
Марина кивнула. И в этот момент Сергей понял: она кивнула не потому, что согласилась. А потому, что решила обойти.
Лера, подруга, не спала. Лера строила планы.
— Марин, дави, — говорила она по телефону, когда Марина думала, что Сергей не слышит. — Мужики такие: им скажешь «надо», они будут ныть. А ты сделай так, чтобы он сам принёс. И не забудь: сначала — ноут, потом — тачка нормальная, потом — работа. Ты достойна.
Кристина на кассе продолжала восхищаться. Марина расцветала от этого восхищения, как от лампы.
А Сергей тем временем всё чаще задерживался на объектах. Не потому что хотел убежать. А потому что на объекте всё было честно: если ты сделал правильно — ровно. Если неправильно — криво. Там не было «презрения под видом любви».
Его друг Денис — добрый неудачник, вечный «да я вот думаю начать» — однажды зашёл к Сергею на объект и принёс две шавермы в бумаге.
— Серый, ты чего как робот? — спросил Денис. — Я тебя давно таким не видел.
— Да нормально, — привычно ответил Сергей.
— Слушай, — Денис помялся. — Ты, конечно, мужик крепкий. Но тебя дома… не жрут?
Сергей посмотрел на Дениса и неожиданно для себя сказал правду:
— Жрут.
Денис вздохнул.
— Слушай. Я не гуру, но… если тебя человек не уважает, он тебе потом всю жизнь будет «уровень» сбивать. И будешь ты, брат, как наливной пол на кривом основании.
Сергей усмехнулся. И стало горько: даже Денис, который обычно путается в жизни, видел яснее.
Павел, коллега, тоже однажды сказал:
— Серёг, ты не обязан быть удобным. Удобных быстро перестают видеть.
Сергей молчал. Но внутри уже собиралась злость — не разрушительная, а выравнивающая. Как правило, которое больше нельзя обходить.
Марина же тем временем решила пойти ва-банк.
Часть 4. «Злость на грани, которая выровняла всё»
Это случилось в субботу. Марина пригласила Леру и Кристину «на чай». На самом деле это было представление. Сергей пришёл с объекта усталый, с сумкой инструмента, и увидел на кухне трёх женщин, которые смотрели на него так, будто он — реквизит.
Марина сияла. На ней было новое платье, слишком нарядное для домашней кухни. Лера сидела в позе победительницы. Кристина — в позе поклонницы.
— Серёж, — Марина протянула ему коробку. — Вот. Подарок мне. Ты же обещал «помочь развиваться».
Сергей посмотрел: коробка с логотипом дорогого ноутбука.
— Я этого не покупал, — сказал он.
— А я купила, — спокойно ответила Марина. — В рассрочку. На НАШ бюджет. Всё равно ты у нас зарабатываешь.
Сергей почувствовал, как в голове щёлкает. Не больно — отчётливо. Как переключатель.
— Марина, — сказал он тихо. — Мы это обсуждали.
— Ой, да ладно тебе, — вмешалась Лера, как будто имела право. — Не делай из мухи слона. Мужик должен тянуть.
Сергей повернулся к Лере.
— А ты кто такая, чтобы мне говорить, что я должен?
Лера фыркнула:
— Ой, какие мы грозные. Да ты посмотри на себя. Ты вечно в этих… строительных штанах. Марине нужен мужчина, а не…
— Не что? — Сергей сделал шаг вперёд. — Договаривай.
Кристина нервно хихикнула:
— Ой, давайте без напряга, девочки…
— Девочки, — повторил Сергей и вдруг понял, что он — один взрослый в этом спектакле.
Марина подошла ближе, понизила голос, но так, чтобы все слышали:
— Ты сейчас просто подпиши, что ты согласен. И всё. Без драмы.
— Что подпиши? — Сергей прищурился.
— Ну… согласие на списание с твоей карты. Там в приложении. Это формальность.
Сергей посмотрел на её лицо и вдруг увидел в нём не страх, не боль сироты, не «мне тяжело». Он увидел наглость. Чистую, уверенную, презрительную.
И тут злость поднялась так, что у него в ушах стало тихо. Не шумно — наоборот, тихо. Будто мир решил послушать.
Сергей резко взял коробку с ноутбуком, поставил её на стол и сказал громко, отчётливо, без истерики, но на грани:
— НЕТ.
Марина моргнула. Лера тоже.
— Сергей, ты чего устраиваешь? — Марина попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. — Ты позоришь меня при людях.
— Это ты меня позоришь, — отрезал Сергей. — Ты решила, что я кошелёк и подпись в приложении. Ты не спросила. Ты поставила перед фактом. Это называется не «развиваться». Это называется «обнаглеть».
Лера вскочила:
— Да ты просто жадный!
— Жадный? — Сергей посмотрел на неё спокойно, и от этого спокойствия ей стало неуютно. — УБИРАЙТЕСЬ.
— Что?
— УБИРАЙТЕСЬ из моего дома, — повторил он, и голос стал ещё твёрже. — Обе. Прямо сейчас.
Кристина побледнела.
— Марин… может, правда… — пробормотала она.
Марина шагнула к Сергею, её глаза сузились:
— Ты не имеешь права меня унижать.
— Я тебя не унижаю. Я тебя останавливаю, — сказал Сергей. — Ты перепутала «хочу» и «можно». И ещё ты перепутала любовь с обязанностью.
Марина резко выдохнула:
— Ты думаешь, ты меня удержишь? Да я уйду — и ты останешься со своими мешками и своим… уровнем! Кому ты нужен?
Вот здесь Сергей и сорвался — не на крик, не на оскорбления. На правду, сказанную злостью.
— Мне НЕ НАДО, чтобы я был «нужен» как функция. Я не сервис. Я человек. И если тебе нужен не я, а картинка — иди за картинкой. Но меня ты больше не прогнёшь.
Лера потянула Марину за руку:
— Пошли. Он одумается.
Марина вырвала руку.
— Я никуда не пойду! Это мой дом тоже!
Сергей сделал шаг к шкафу, достал папку с документами аренды, с договорами на её «обновления» — да, он их собирал. Не из контроля, а из привычки: порядок спасает, когда вокруг бардак.
— Дом съёмный. Договор на мне, — сказал он. — Я оплачиваю. И я сейчас говорю тебе: либо мы разговариваем нормально и ты отменяешь всё, что оформила без моего согласия, либо ты собираешь вещи.
Марина рассмеялась — громко, показательно:
— Ты меня выгонишь? Ты? Да ты не сможешь. Ты же хороший. Ты же терпила, Серёж.
Слово «терпила» было жаргонным и грязным, но без мата. И оно ударило так, как и должно было: лишило последнего.
Сергей почувствовал, что ещё секунда — и он скажет лишнее. Поэтому он сделал то, что делал на работе: взял паузу и выставил уровень.
Он открыл дверь, посмотрел на Леру и Кристину.
— Ещё раз: УБИРАЙТЕСЬ.
Кристина, которая мечтала сиять рядом с Мариной, вдруг увидела, что сияние — это пожар, и тихо прошептала:
— Я… я пойду.
Лера попыталась держать лицо, но лицо поплыло.
— Марин, пошли, — сказала она уже без уверенности.
Марина стояла, как статуя, и не верила. Она ждала, что Сергей смягчится, начнёт «объяснять», «жалеть». А он не жалел.
— Ты серьёзно? — спросила Марина, и в голосе впервые мелькнул страх.
— Серьёзно, — ответил Сергей. — И знаешь что? Я завтра же отменяю всё, что могу отменить. И ты возвращаешь то, что можно вернуть. Потому что это не жизнь, Марина. Это гонка по чужим головам.
— Ты не можешь решать!
— Могу, — сказал Сергей. — В своей жизни — могу.
Это и поставило Марину в тупик. Она ждала покорности. Ждала уговоров. Ждала, что он, как всегда, проглотит. А он стоял ровно, как луч нивелира.
В ту ночь Марина ушла — не к родственникам, нет. К Лере, которая на словах была «сильная», а на деле — просто шумная.
Перед уходом Марина сказала:
— Ты пожалеешь.
Сергей ответил:
— Я уже пожалел. Но не о тебе. О том, что позволял тебе так со мной.
Он остался один в тишине и вдруг понял: злость может быть спасением. Не разрушением — спасением. Если она вовремя.
На следующий день он позвонил Аркадию Яковлевичу.
— Мне нужен совет. Жёсткий, — сказал Сергей.
— Давно пора, — спокойно ответил тот. — Приезжай.
Аркадий Яковлевич слушал, не перебивая. Потом сказал:
— Ты долго был для неё «рыбкой». Исполнял желания. А теперь пусть увидит, что бывает, когда море отступает.
— Я не хочу ей зла, — сказал Сергей.
— И не надо. Пусть ей будет не зло, а правда, — ответил Аркадий Яковлевич. — Правда — лучший учитель. Только уроки дорогие.
Сергей сделал то, что мог без всяких запретных тем и грязных схем: отменил заказы, которые были оформлены на его имя, вернул то, что по правилам можно вернуть, отключил совместные траты, закрыл доступ к своим картам, которые Марина считала «общими по умолчанию». Всё — спокойно, законно, буднично.
И впервые за долгое время Сергей почувствовал себя не «виноватым», а живым.
Часть 5. «Разбитое корыто и золотая петля»
Марина вернулась через неделю. Не с цветами, не с извинениями — с уверенностью, что Сергей «остынет».
Она вошла в квартиру как хозяйка и начала с порога:
— Ладно. Я готова тебя простить. Но ты тоже не перегибай. Я подумала: мне нужна ещё одна вещь. Последняя. Честно. Я нашла вакансию. Престиж. Там нужен… презентабельный образ. И связи. Ты должен поговорить со своими заказчиками, чтобы меня туда взяли. Это же элементарно.
Сергей сидел на кухне и пил чай. На столе лежал тот самый жетон из коробки нивелира.
Он поднял глаза.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Я же не чужая. И я, между прочим, столько терпела с тобой.
Сергей усмехнулся — коротко, без радости.
— Ты терпела? Марина, ты меня унижала. Ты презирала мою работу. Ты приводила в дом людей, которые меня оскорбляли. И ты называешь это «терпела»?
Марина махнула рукой, будто отгоняла муху:
— Ой, не драматизируй. Мужики всегда такие: «уважение, уважение». Дай результат — и всё будет.
Сергей медленно поднялся. И злость снова подошла близко — не как взрыв, а как плотная волна.
— Слушай внимательно, — сказал он. — НИКАКИХ связей. НИКАКИХ просьб. НИКАКИХ «ты должен». Ты хотела быть выше — будь. Но не на моей шее.
Марина побледнела, потом резко выпрямилась:
— Значит, ты выбираешь свои мешки вместо меня?
— Я выбираю себя, — ответил Сергей. — И знаешь что? Ты можешь остаться на кассе, можешь уйти, можешь стать кем угодно. Но со мной ты больше не будешь разговаривать как с вещью.
Марина вдруг заговорила быстрее, тон стал неприятно сладким:
— А если я скажу, что я… что я без тебя пропаду? Ты же добрый.
— Я был добрым, — сказал Сергей.
Она замолчала. В её голове не укладывалось: Сергей не «оттаивает». Сергей стоит.
— Ты думаешь, ты победил? — прошипела она. — Ты думаешь, я вернусь к этому… к кассе, к ленте, к пиканию? Да НЕТ. Я создана для большего.
И тут случилась концовка, которую Марина не могла предугадать даже в своих самых нервных фантазиях.
В дверь позвонили.
Марина вздрогнула, как будто её поймали на чём-то.
Сергей открыл. На пороге стоял Аркадий Яковлевич — спокойно, с папкой в руках. Рядом с ним — женщина средних лет в строгом пальто, без театральности. И ещё один человек — мужчина с коробкой, похожей на упаковку техники.
Марина насторожилась:
— Это кто?
Аркадий Яковлевич посмотрел на неё внимательно, долго, будто выравнивал взглядом.
— Марина, — сказал он. — Я тебя давно знаю. Ещё с тех времён, когда ты маленькая была.
Марина моргнула.
— Вы… откуда?..
— Я работал с твоим отцом, — продолжил Аркадий Яковлевич. — Он был человеком слова. И твоя мама тоже. Они просили меня, если что… присмотреть.
Марина как будто потеряла опору. Но быстро собралась — гордость не давала упасть.
— И что?
Аркадий Яковлевич открыл папку.
— После их ухода осталось кое-что. Не богатство, не дворец. Но память. И небольшая сумма, которую они откладывали. Не тебе на «престиж», а тебе на старт. На обучение. На спокойствие. Я держал это, пока ты не станешь взрослой.
Марина на секунду замерла — и в её глазах вспыхнуло хищное.
— Деньги? — выдохнула она.
Сергей резко посмотрел на Марину. И понял: она услышала только одно слово.
Аркадий Яковлевич продолжил:
— Но есть условие. Твоя мама написала: «Отдать Марине, когда она сможет уважать близкого человека. Когда она перестанет стыдиться труда. Когда она перестанет ломать тех, кто её любит».
Марина побледнела.
— Это бред! — резко сказала она. — Что за цирк? Где бумага? Я не верю!
Женщина в пальто спокойно вынула конверт.
— Это письмо. Там подпись вашей мамы. И… ещё одно. От отца.
Марина потянулась — и в этот момент Аркадий Яковлевич закрыл папку.
— НЕТ, — сказал он так же, как Сергей на кухне. — Ты не услышала. Это не «деньги». Это доверие. А доверие у тебя сейчас — в минус.
Марина задохнулась.
— Вы не имеете права! Это МОЁ!
— Не твоё, — твёрдо сказал Аркадий Яковлевич. — Это было для тебя — когда ты станешь человеком, который не плюёт в тех, кто рядом.
Марина повернулась к Сергею, и в её взгляде было всё: злость, страх, расчёт.
— Сергей! Скажи им! Ты же мой муж! Ты же можешь…
Сергей почувствовал, как у него снова поднимается злость — но теперь она была ясной. Чистой. Без хаоса.
— Я больше не твой «можешь», — сказал он. — И знаешь что, Марина? Вот сейчас ты могла бы сказать: «Простите». Могла бы спросить про письма. Про родителей. Про память. Но ты спросила про ДЕНЬГИ.
Марина закричала — не матом, нет, но так, что слова стали некрасивыми:
— Да что вы все прицепились к моим желаниям! Я просто хочу жить НОРМАЛЬНО! Я не хочу быть никем!
Аркадий Яковлевич кивнул, будто всё подтвердилось.
— Вот и ответ, — сказал он тихо. — Ты не хочешь быть никем. Ты хочешь быть сверху. А сверху без основания — пустота.
Тот мужчина с коробкой шагнул вперёд.
— Простите, — сказал он деловым тоном. — Я по поводу техники, оформленной на Сергея… Здесь возврат по заявлению. Нам нужно забрать.
Марина дёрнулась:
— Какой ещё возврат?!
Сергей спокойно ответил:
— Всё, что было оформлено на меня, будет возвращено. Всё.
Марина резко повернулась к столу, где лежали её новые вещи — телефон, ноутбук, аксессуары. Её «корона». И вдруг поняла, что корона держалась не на её «уровне», а на Сергеевом терпении.
Она посмотрела на Аркадия Яковлевича, потом на женщину с письмами, потом на Сергея — и не смогла поверить, что всё это происходит с ней. С ней, которая уже мысленно сидела «в офисе с людьми уровня». С ней, которая уже почти «вышла на свет».
— Это… это какой-то розыгрыш, — прошептала она. — Так не бывает.
Аркадий Яковлевич покачал головой:
— Бывает. Когда человек путает жизнь с витриной.
Марина сделала шаг к Сергею, и голос стал вдруг тоньше, но не извиняющимся, а отчаянно торгующимся:
— Серёж… ну давай… я исправлюсь. Я же могу. Просто… не сейчас. Ты же знаешь, мне тяжело.
И тут Сергей сказал то, чего Марина не ожидала совсем — потому что ждала либо прощения, либо мести. А он сказал про выход.
— Собирай вещи, Марина, — спокойно произнёс он. — Не спектаклем. По-человечески. И ключи оставь.
— Ты меня выгоняешь? — она пошатнулась.
— Я закрываю дверь там, где меня унижали, — ответил Сергей.
Марина вдруг попыталась перейти в атаку, как привыкла:
— Да ты без меня никто! Ты так и останешься со своим…
— С наливными полами? — Сергей усмехнулся. — Отлично. Я хотя бы делаю ровно.
Аркадий Яковлевич подошёл ближе и положил на стол жетон, который Сергей носил в кармане.
— Видишь этот знак? — сказал он Марине. — Это не «талисман на деньги». Это напоминание: всё должно быть по уровню. Ты хотела золотую рыбку — а получила зеркало.
Марина смотрела на жетон, как на врага. Потом резко отвернулась, схватила сумку и начала собирать самое необходимое. Вся её уверенность осыпалась без истерик и без посуды — просто внутри неё грохнуло понимание: «меня больше не несут на руках». И страшнее всего было то, что не Сергей её «наказал», а её же собственная наглость отрезала ей путь к тому, что родители оставили как поддержку.
Она вышла, не попрощавшись.
Дверь закрылась тихо.
Сергей сел на кухне и долго молчал. Потом взял конверт с письмами — не себе, Марине. Но читать их решил не сейчас. Он понимал: это не его право. Это её шанс — когда-нибудь, если она дозреет до уважения.
Аркадий Яковлевич положил руку Сергею на плечо.
— Ты сделал правильно. Иногда злость — это единственный способ не дать себя закатать в чужой пол.
Сергей кивнул.
А Марина… Марина в ту же ночь вернулась в свою «точку ноль»: в маленькую комнату у Леры, которая вдруг оказалась не подругой, а зрителем, потерявшим интерес. Лера, услышав, что «денег не будет», мгновенно стала холодной.
— Марин, ну ты сама виновата, — сказала Лера лениво. — Ты перегнула. И вообще, мне сейчас не до твоих драм.
И в этом было окончательное «разбитое корыто»: не в вещах, не в машине, не в «престижной» картинке, а в том, что рядом не осталось ни одного человека, которому она была нужна как человек.
Кристина на работе перестала восхищаться — и стала избегать. Ей стало стыдно за своё вчерашнее преклонение.
Марина стояла на кассе, снова слушала «пик-пик» товаров, и ей казалось, что этот звук — насмешка. Она ещё не понимала урока. Она только чувствовала пустоту и злость на всех, кроме себя.
И самое неожиданное — самое невыносимое для неё — было в том, что наказание пришло не от Сергея и не «с неба». Оно пришло из её же рук: она сама раз за разом требовала больше, пока не попросила последнее — уважение к ней без уважения к другим. И именно это оказалось невозможным.
А Сергей на следующий день поехал на объект и включил нивелир. Красная линия легла ровно.
И в этом ровном луче было больше будущего, чем во всех Марининых витринах.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©