Вес утром: 98,8
Меню:
10:00 творожные оладьи без сахара, сметана
12:00 пп-брауни без сахара (2-й день)
14:00 куриный суп с овощами
18:00 говядина, салат из капусты
Бесплатные рецепты с кбжу и точным количеством ингредиентов для этого меню вы найдете в telegram :
Воскресенье.
98,8. Цифра как будто не требует аплодисментов — просто стоит и дышит. Я ловлю себя на новом ощущении: мне не хочется никому доказывать. Хочется только не потерять это спокойствие.
С самого утра, после завтрака, я решаю позвонить Ольге. Пальцы дрожат, будто я звоню человеку, который однажды вытянул меня из воды за воротник.
— Ольга, здравствуй. Это Марина.
— Марина, привет! Как ты?
Я слышу в её голосе то самое спокойствие, которое мне тогда показалось невозможным: как будто жизнь не враг, просто иногда громкая.
— Я… хотела сказать спасибо, — говорю я и чувствую, как ком в горле мешает словам. — Я делаю всё по твоим рекомендациям. И вес идёт вниз! Я уже… ниже девяносто девяти!
На той стороне короткая пауза — не театральная, а внимательная.
— Отлично. Ты молодец. Как самочувствие?
— Не идеально, но… я как будто стала… устойчивее. И я боюсь сглазить. Поэтому и звоню.
Ольга усмехается мягко:
— Сглазить цифру на весах нельзя. Можно только вернуться в старые привычки. Но ты уже видишь их.
Я выдыхаю.
— Ольга, я звоню попросить тебя. Составь мне пожалуйста меню на следующий месяц. Я чувствую, что ещё не готова это делать сама, но когда есть определенное меню, мне проще держаться. Когда есть план — я не думаю каждые два часа, что делать с собой.
— Конечно, — говорит она без пафоса, будто это самая обычная работа в мире. — Давай так: ты мне сегодня вечером скидываешь, что точно не нравится, какие продукты из того, что ты ела в этот месяц, тебе подошли, а после каких, может быть, у тебя был привес, после каких у тебя, может быть, повышался аппетит, а я сделаю для тебя меню на месяц с учётом твоих наблюдений.
У меня внутри становится тихо и светло. Как будто кто-то сказал: “ты не одна”.
— Спасибо, — повторяю я. — Правда.
— И не забывай: если будет откат по весу — это не провал. Это просто день. Всё, Марина. На связи.
Я кладу трубку и ловлю себя на мысли: попросить помощь, когда она тебе, действительно, нужна - это не стыдно! Это ещё один навык, который мало кому доступен.
И тут же — щелчок: сегодня же разговор!
Я подхожу к зеркалу в прихожей. Смотрю на себя внимательно, как на человека, с которым давно не виделась. Волосы собраны, лицо обычное. Но глаза… глаза другие. Не “только бы не разозлить”, не “только бы удержать”. А “я выдержу”.
Я специально не надеваю ничего “сексуального” и ничего “боевого”. Простая футболка, спортивки, тапочки. Мне не хочется играть роль. Мне хочется быть собой. И чтобы он разговаривал не с образом, а со мной.
В 12 я ем свой брауни. Не "бегом", не спеша, а закрывая глаза и смакуя каждый маленький кусочек. А в голове:
"Я все смогу"
"Сегодня я поставлю точку"
"Я не буду больше жить в неизвестности".
Время к часу. Я убираю со стола лишнее. Ставлю две кружки. Не потому что “сервис”, а потому что мне так проще: когда руки могут держать что-то тёплое, слова выходят ровнее. В чайник наливаю воду.
В 12:55 я уже слышу каждую машину во дворе.
В 13:03 звонок в домофон.
Вот и всё. Теперь — никаких “потом”.
Я открываю входную дверь, а сама стою в прихожей. Внутри — плотный комок, но он не душит. Он просто есть. Я позволяю ему быть.
Илья поднимается быстро, как раньше. Входит, и мне в первую секунду хочется сделать шаг назад — как будто он приносит с собой тот воздух, от которого я задыхалась последние месяцы. Но я стою ровно.
Он выглядит… уставшим. Не драматично, не “бедный-несчастный”. Просто, реально, уставшим. Пахнет чужим порошком или чужим домом — вот этим мамским “всё должно быть чисто”, и от этого мне неприятно, хотя я не имею права злиться на запах.
— Привет, — говорит он, и голос такой, будто он заранее приготовился защищаться.
— Привет, — отвечаю я. — Проходи на кухню.
Он разувается. И я замечаю мелочь, которая почему-то бьёт в сердце: у него другие носки. Не те, что я покупала пачками. Мелочь, да. А ощущение, будто человек уже часть быта перенёс в другое место.
На кухне он садится не на своё привычное место, а ближе к выходу. Как будто хочет иметь путь отступления. Я отмечаю это и не комментирую.
Я наливаю чай. Себе — и ему. Не спрашиваю “будешь?”. Просто ставлю. Если не будет — не трагедия.
— Я слушаю, — говорит он, и в этой фразе сразу есть попытка поставить меня в позицию “доказывай”.
Я не ведусь.
— Нет, Илья. Сегодня мы будем говорить по очереди, — спокойно говорю я. — Сначала я. Потом ты. Без перебиваний. Договорились?
Он удивляется. Прямо видно: он не ожидал. В глазах мелькает раздражение, но он кивает.
Я на секунду опускаю взгляд в кружку. И говорю ровно, как будто читаю вслух то, что давно сформулировала внутри:
— Мне больно и тяжело жить в неопределённости. Ты ушёл к маме. Ты не живёшь здесь. Ты не участвуешь в нашей жизни. А я устала быть “женой по документам”. Мне нужна ясность: мы семья или мы заканчиваем?
Илья открывает рот, но я поднимаю ладонь.
— Подожди. Я ещё не закончила.
Он скрипит стулом, но молчит.
— Второе. Я не буду выяснять отношения через крики “кто виноват”. Я хочу нормальный разговор. И третье. Я не буду жить с человеком, который мне врёт. Поэтому я спрашиваю прямо: у тебя есть другая женщина?
Он откидывается назад, как будто я ему что-то должна.
— Вот так сразу… — начинает он. — Ну конечно. У тебя же теперь… режим, весы, уверенность. Ты решила, что теперь можешь меня допрашивать?
Вот она — первая попытка. Перевести тему на меня, обесценить, уколоть. Это называется “сместить фокус”: чтобы я начала оправдываться и доказывать, что я “не такая”.
Я делаю глоток воды.
— Я не допрашиваю. Я задаю вопрос. Ответ — да или нет.
Он криво улыбается.
— А если скажу “нет”, ты поверишь?
— Вопрос не в “поверю”. Вопрос в том, говоришь ли ты правду, — отвечаю я. — Да или нет?
Илья смотрит в столешницу. Долго. Слишком долго для “нет”.
— Есть, — выдыхает он наконец. — Но это… не так, как ты думаешь!
И вот тут у меня внутри всё проваливается, как в шахту. Но я не падаю внешне. Я просто чувствую, как в груди становится пусто. Как будто кто-то вынул воздух.
— Давно? — спрашиваю я.
— Полгода… где-то, — говорит он и тут же быстро добавляет: — Марин, ты сама… Мы же не жили! Мы же были как соседи! Ты всегда была недовольна. Ты всё время…
Вторая попытка. “Перекладывание ответственности”. Классика: “Я изменил, потому что ты…”
Я ставлю кружку на стол чуть громче, чем хотела. Не скандал. Просто точка.
— Стоп. Мы не будем сейчас делать вид, что твой выбор — это мой выбор. У нас были проблемы, да. Но ты решил не разговаривать со мной, а идти в другую сторону. Это твоя ответственность.
Он морщится, как будто ему неприятно слышать слово “ответственность”.
— Я не хотел тебя ранить, — говорит он. — Это началось… само.
— Ничего “само” не начинается полгода, — отвечаю я. — Это отношения. И ты в них.
Он нервно барабанит пальцами по столу.
— Ты сейчас такая вся правильная… — бросает он. — Как будто тебе не выгодно, чтобы семья сохранилась! Как будто тебе семья не нужна!
Вот третья попытка: “вызвать чувство вины”, выставить меня разрушительницей семьи. Раньше бы у меня сразу щелкнуло: “конечно, выгодно”, “я же за семью”, “давай попробуем”. И я бы начала собирать с пола то, что он сам разбил.
А сегодня я почему-то вижу картину целиком. И мне даже не хочется спорить.
— Мне выгодно жить в уважении, — говорю я. — И чтобы наша дочь видела уважение. А не компромиссы, от которых мама тихо умирает.
Он вздрагивает на слове “дочь”.
— Аня не должна знать! — резко говорит он. — Ты ей не скажешь!
И вот четвёртая попытка: контроль через страх. “Только не делай, только не рассказывай, только не разрушай мне образ”.
Я не повышаю голос.
— Я не буду втягивать Аню в грязь, ей сейчас и так не просто. Но и врать я ей не буду. Я скажу ровно то, что будет правдой. Мы с тобой решаем сейчас, что это за правда.
Он смотрит на меня. Впервые за вечер — прямо. И у него в глазах появляется то, что меня почти добивает: не ненависть, не злость. Растерянность. Как будто он рассчитывал на один сценарий, а я играю другой.
— Я запутался, — говорит он наконец тихо. — Я не знаю, что делать.
Раньше это было бы моим шансом “спасти”. Я бы обняла, сказала “ничего”, взяла всё на себя.
Но сейчас у меня внутри включается что-то очень простое: если человек не знает, хочет ли он быть со мной — значит, он уже не со мной.
— Тогда я скажу, что делаю я, — отвечаю я. — Я не буду жить в треугольнике. Я не буду ждать, пока ты сравнишь нас и выберешь, кто удобнее. Я выбираю себя.
Он хмурится.
— То есть, ты меня выгоняешь?
— Ты и так не живёшь здесь, Илья, — говорю я. — Я просто перестаю делать вид, что это временно.
Он резко встаёт, проходит пару шагов по кухне, останавливается у окна. Спиной ко мне. Это, кстати, тоже манипуляция: создать напряжение телом, давить молчанием. Чтобы я не выдержала и начала “спасать контакт”.
Я сижу.
— И что теперь? — спрашивает он наконец, не оборачиваясь.
Я слышу, как у меня внутри снова поднимается волна — не истерика, а горечь. Потому что мы правда могли бы всё исправить раньше. Если бы… если бы…
Но “если бы” — любимая ловушка, в которой женщины проводят годы.
— Теперь мы разводимся, — говорю я. Слова звучат удивительно спокойно. Как диагноз, который наконец поставили. — Я подам на развод на этой неделе.
Он резко оборачивается.
— Вот так просто?! — в голосе вспыхивает злость. — То есть я тебе отдал двадцать лет… А ты…
— Не “вот так просто”, — отвечаю я. — Не обесценивай. Мне было сложно принять это решение. Я не девочка, Илья. Я много думала. Но сейчас — всё.
Он делает шаг ко мне, будто хочет продавить.
— А если я порву с ней? — говорит он быстро. — Если я вернусь? Мы попробуем сначала? Я правда… я не хочу разрушать.
И вот она — самая опасная манипуляция. “Сладкая морковка”: пообещать всё исправить, когда уже стало горячо. Не потому что осознал, а потому что боится потерять привычное удобство и статус.
Я смотрю на него. И понимаю: я ему сейчас даже верю. Он действительно не хочет “разрушать”. Он хочет, чтобы всё снова стало как раньше — чтобы я молчала, а он жил, как ему нравится.
— Илья, — говорю я очень спокойно. — Если бы ты хотел вернуться, ты бы пришёл раньше. Не сегодня. Не после моей просьбы. И не “если”.
Я делаю паузу и добавляю:
— Я не буду проверять твою готовность к семье ценой своей психики.
Он садится обратно. Сдувается. Проводит рукой по лицу.
— Ты стала… другой, — говорит он глухо.
— Я стала собой, — отвечаю я. — Просто раньше тебе было удобно, что я сомневаюсь.
Мы молчим. Минуту. Две. И в этой тишине вдруг появляется что-то странное: не ненависть. Скорее, конец большой истории, которую уже нельзя продолжать, потому что страницы закончились.
— Ты кому-то уже сказала? — спрашивает он.
— Нет, — отвечаю я. — Это наш разговор. Пока.
Он кивает. И неожиданно мягко:
— Аня… как она?
От этого у меня сжимается горло. Потому что, вот же он — отец! Не монстр. Не карикатура. Живой человек, который сделал выбор, за который теперь придётся платить всем.
— Нормально, — говорю я. — У бабушки. Я не хочу, чтобы она оказалась между нами.
— Я тоже, — говорит он тихо.
Я встаю. Не демонстративно. Просто встаю — и этим будто заканчиваю встречу.
— Давай договоримся так, — говорю я. — Мы не делаем спектаклей. Мы обсуждаем развод, имущество, алименты без войны. Вы видитесь с Аней, когда захотите. Но без лжи. Без “мама плохая”. Без покупки её на свою сторону.
Он смотрит на меня долго. И я вижу в его глазах что-то похожее на уважение. Позднее, не то… но всё же.
— Хорошо, — говорит он. — Я… постараюсь.
— Не постарайся. Сделай, — отвечаю я.
Он вздрагивает — и кивает.
В прихожей он надевает куртку, мнётся.
— Марин… Может...— начинает он, будто хочет сказать “прости”.
Я не даю ему возможность разыграть красивую сцену.
— Я не хочу сейчас никаких слов, — говорю я спокойно. — Я хочу действий. И чтобы ты больше не пытался удерживать меня словами.
Он опускает глаза.
— Понял.
Дверь закрывается. Щёлкает замок. И я остаюсь в квартире одна — и впервые эта “одна” не звучит как приговор.
Я стою в прихожей и вдруг понимаю: у меня не дрожат руки. У меня не течёт тушь. Я не ищу, чем срочно залить дыру внутри.
Мне больно, да. Больно так, что хочется лечь на пол и не дышать. Но, вместе с болью во мне есть опора. Как будто, я наконец перестала жить в чужих решениях.
Я иду на кухню, убираю вторую кружку в раковину. Включаю воду. Слушаю, как она шумит. Как будто, смывает с меня старый слой.
И появляется ещё одно новое чувство: любопытство.
Потому что, если я выдержала этот разговор — то что ещё я смогу?
Я беру телефон, открываю заметки и пишу:
“Сегодня был разговор. Я держалась. Но теперь мне нужен план не только по еде. Мне нужен план по жизни.”
И вот тут я понимаю, что это не конец серии. Это только первая серия нового сезона.
Потому что завтра вернётся Аня. И мне нужно будет посмотреть ей в глаза и не развалиться на осколки. Нужно будет ей все объяснить — аккуратно, честно, без грязи.
Потому что мне предстоят разговоры со свекровью и мамой.
Потому что мне предстоят обсуждения моей личной жизни, под руководством Светы, в офисе...
Мне нужно будет научиться жить в новом статусе.
И самое страшное: я знаю, Илья ещё вернётся с разговорами. Он будет то жалеть себя, то обвинять, то обещать. Он будет пытаться манипулировать.
А я… я буду учиться не откатываться назад.
Я снова подхожу к зеркалу. И говорю себе вслух, очень тихо:
— Марина, ты справишься!
Потому что завтра настанет новый день, и, кажется, первая неделя моей новой жизни....
Продолжение следует... Подпишись!
Немного рекламы:
Открыла для себя аптечный бренд Librederm. Формулы с доказательной эффективностью, которые подходят даже самой чувствительной коже.
Секретная распродажа проходит на Ozon с дополнительной скидкой 20% по моему промокоду E402369B7E25
Реклама. ООО "БИОФАРМРУС" ИНН 5036098060
Если дневник вас поддерживает — можно угостить меня кофе. Это помогает мне писать каждый день.
Вы читаете книгу "365 дней интервального голодания. Я учусь не заедать жизнь", автором которой является автор данного блога Татьяна К. Все персонажи вымышленные. Книга написана после похудения автором на 41 кг. на интервальном голодании. Данная статья является объектом интеллектуальных (авторских) прав в силу ст. 1255 Гражданского кодекса РФ и не может использоваться третьими лицами без указания ссылки на автора и источник заимствования."