— Мы едем на дачу к твоим родителям копать огород в мои единственные выходные? Опять? Твоя мать сказала, что если я не приеду, то я ленивая белоручка? Да пошли вы все! Я хочу лежать в ванной, а не стоять скрючившись на грядках под её командный голос! Езжай один, батрак, а меня оставь в покое!
Светлана замерла в дверном проеме, чувствуя, как привычная пятничная усталость сменяется горячей, колючей яростью. Она кричала, делая резкий шаг к тумбочке в прихожей.
Виктор даже не обернулся. Он стоял посреди гостиной, которая за последние три дня превратилась в перевалочный пункт сельскохозяйственной базы. Паркет был застелен старыми газетами, на которых громоздились картонные коробки с рассадой. Бледно-зеленые стебли помидоров тянулись вверх, словно уродливые щупальца, захватывающие жизненное пространство квартиры. В воздухе стоял тяжелый, душный запах влажной земли, дешевого удобрения и прелой ветоши. Этот запах въедался в шторы, в обивку дивана, в одежду — запах обязаловки и рабского труда.
— Не истери, Света, — буркнул Виктор, с остервенением утрамбовывая в клетчатую сумку ворох тряпья. — Отец уже мотоблок завел, земля сохнет. Мать рассаду пересчитала, сказала, что без четырех рук мы до заката не управимся. Так что переодевайся. Я тебе вон, штаны достал.
Он кивнул на кресло. Там, поверх аккуратной стопки старых свитеров, лежали её старые, растянутые на коленях трико с неотстирываемым пятном краски на бедре и полинявшая футболка, которую она давно хотела пустить на тряпки. Это была не одежда — это была униформа для деградации. В ней она переставала быть женщиной, специалистом, человеком с высшим образованием, превращаясь в безымянную единицу рабочей силы, пригодную только для таскания ведер с навозом.
— Я не надену это, — Светлана швырнула сумочку на пол. — Я всю неделю пахала в офисе не для того, чтобы в выходные превращаться в крепостную твоего отца. Ты слышишь меня, Витя? Я никуда не поеду.
Виктор резко выпрямился. На нем уже были надеты камуфляжные штаны, которые он носил с гордостью ветерана дачных войн. Его лицо, обычно спокойное и даже рыхловатое, сейчас заострилось. В глазах горел тот самый фанатичный огонек, который появлялся каждый май, когда клан его родителей объявлял всеобщую мобилизацию.
— Ты не можешь не поехать, — процедил он, подходя к ней вплотную. От него пахло потом и бензином — он уже успел перебрать какие-то старые канистры на балконе. — Картошка сама себя не посадит. Рассада перерастет. Ты хочешь, чтобы мать потом весь год нам плешь проедала, что урожай пропал из-за нас? Одевайся. Быстро. Машина уже прогрета, я с автозапуска завел.
Светлана посмотрела на него с отвращением. Перед ней стоял не муж, а надсмотрщик, для которого грядка с луком была важнее её самочувствия. Он даже не спросил, как она себя чувствует. Для него она была просто набором функций: две руки, две ноги, способность копать и полоть.
— А я заглушила, — холодно сказала она.
Её рука метнулась к ключнице, висевшей на стене, но там было пусто. Она вспомнила, что Виктор всегда клал ключи от их общего «паркетника» на комод рядом с рассадой, чтобы не забыть в суматохе сборов. Взгляд Светланы упал на стол, где среди пакетиков с семенами и мотков бечевки лежал брелок сигнализации.
Виктор перехватил её взгляд и дернулся, но Светлана оказалась быстрее. Она рванулась к столу, сбив бедром коробку с перцами. Пластиковые стаканчики посыпались на пол, рассыпая черную жирную землю по ламинату.
— Ты что творишь, дура?! — взревел Виктор, пытаясь поймать падающие растения.
Пользуясь его заминкой, Светлана схватила ключи. Холодный металл и ребристый пластик брелока впились в ладонь. Это была её маленькая победа, её скипетр власти в этом безумном королевстве огородников. Она сжала кулак и резко сунула руку в узкий, тугой карман своих джинсов.
— Ключи у меня, — выдохнула она, отступая к стене. Сердце колотилось где-то в горле. — Машина оформлена на меня. Кредит плачу я. И сегодня эта машина никуда не поедет. И я никуда не поеду. Хочешь копать — езжай на электричке. Вперед, с песней и рассадой в зубах.
Виктор выпрямился, держа в руках спасенный, но надломленный стебель перца. Земля была у него под ногтями, на коленях, на тех самых газетах, которые должны были защищать пол. Он посмотрел на раздавленный стаканчик, потом на жену. Его лицо начало наливаться темной, нехорошей краской.
— Отдай ключи, — сказал он тихо, и этот тон был страшнее крика. — Ты сейчас не просто мне гадишь. Ты плюешь в лицо моим родителям. Они там с пяти утра на ногах. Они ждут.
— Пусть ждут! — рявкнула Светлана, чувствуя, как дрожат колени, но не отступая. — Пусть хоть раз в жизни подождут! Почему их желания — закон, а мои — пустой звук? Я не нанималась к ним в батраки! Я жена, Витя! Жена, а не бесплатная рабочая сила для твоей семьи! Ты хоть раз спросил, чего я хочу? Может, я хочу просто выспаться? Может, у меня спина болит? Нет, тебе плевать. Главное — чтобы мама не ругалась.
— Ты ленивая эгоистка, — выплюнул Виктор, делая шаг к ней. Он наступал на рассыпанную землю, разнося грязь по комнате. — Тебе трудно два дня помочь старикам? Трудно просто по-человечески помочь?
— Помочь? — Светлана рассмеялась, и смех этот был злым, лающим. — Помочь — это когда просят и благодарят. А когда требуют, шантажируют и оскорбляют — это барщина. Я не буду стоять раком на солнцепеке, чтобы твоя мать потом ходила между грядками и тыкала меня носом, что я не так держу тяпку. Хватит. Я наелась этого в прошлом году.
— Ключи, — повторил Виктор, протягивая грязную руку. — По-хорошему прошу.
— А по-плохому что? — Светлана вжалась спиной в стену, чувствуя холод обоев сквозь тонкую блузку. — Ударишь меня? Отнимешь силой? Давай, Витя. Покажи свое истинное лицо. Покажи, на что ты готов ради маминой картошки.
Виктор замер. Его рука дрожала. Он смотрел на карман её джинсов, где лежали ключи, как наркоман смотрит на дозу. Он понимал, что на электричке с таким количеством барахла он не доедет. Рассада погибнет, мать устроит скандал вселенского масштаба, отец назовет его слабаком. Весь его мир, построенный на подчинении родительскому укладу, рушился из-за упрямства этой женщины.
— Ты пожалеешь, — просипел он. — Ты очень сильно пожалеешь, Света. Ты думаешь, это игра? Думаешь, характер показала? Ты сейчас войну объявила.
Он резко развернулся и пнул ногой пустой пластиковый ящик. Тот с грохотом отлетел в сторону, врезавшись в шкаф-купе. Звук удара пластика о дерево прозвучал как выстрел стартового пистолета.
— Войну так войну, — прошептала Светлана, не вынимая руки из кармана. — Только учти, Витя, на моей территории я пленных не беру.
Виктор схватил со стола телефон. Его пальцы, перепачканные землей, яростно тыкали в экран. Он не собирался сдаваться. Он собирался вызвать тяжелую артиллерию.
Виктор нажал на кнопку вызова и демонстративно ткнул пальцем в иконку громкой связи. Гудки поплыли по квартире — длинные, тягучие, похожие на вой сирены воздушной тревоги. Светлана знала этот звук: он всегда предвещал беду. Она развернулась и, не удостоив мужа взглядом, прошла на кухню. Ей нужно было занять руки, создать барьер между собой и этим безумием.
— Алло! Витя! Вы где застряли? Отец уже третью борозду заканчивает, а вас всё нет! — голос свекрови, Галины Петровны, ворвался в пространство кухни, отражаясь от кафельной плитки. Он был сухим и скрежещущим, словно кто-то водил гвоздем по стеклу. Даже через динамик смартфона чувствовалось, как на том конце провода в воздухе висит напряжение.
Виктор поплелся за женой на кухню, держа телефон перед собой на вытянутой руке, как священное распятие, призванное изгнать бесов неповиновения.
— Мам, тут такое дело... — начал он, и голос его предательски дрогнул, моментально теряя ту уверенность, с которой он только что орал на жену. Перед матерью он снова становился нашкодившим школьником. — Мы не выехали. Света... она ключи не дает. Говорит, не поедет.
На секунду в динамике повисла тишина. Это была та самая пауза перед артиллерийским залпом, когда слышен только свист падающего снаряда.
— Что значит «не дает»? — вкрадчиво, с ядовитой змеиной интонацией спросила Галина Петровна. — Она что там, белены объелась? Витя, ты мужик или тряпка половая? Забери ключи и тащи её в машину. Картошка ждать не будет, пока её величество соизволит настроение поменять.
Светлана подошла к холодильнику. Холодный электрический свет озарил её лицо, принося мимолетное облегчение. Она достала упаковку ветчины, сыр и банку оливок. Движения её были нарочито медленными, плавными, вызывающими. Она достала разделочную доску и нож.
— Она говорит, что устала, мам, — пожаловался Виктор, глядя на спину жены с ненавистью. — Говорит, что она не нанималась.
— Устала она! — взвизгнула трубка так, что Виктор поморщился. — От чего она устала? В офисе задницу просиживать под кондиционером? Мы с отцом всю жизнь на заводе горбатили, и ничего, на дачу бежали! А эта цаца, видите ли, переломилась! Передай ей, Витя, что если она сейчас же не сядет в машину, то ноги её на моей даче больше не будет! Ни ягодки она отсюда не получит, ни огурчика соленого зимой! Пусть жрет свою химию из супермаркета!
Светлана хмыкнула и с громким стуком опустила нож на доску, отрезая кусок хлеба. Этот звук прозвучал как пощечина.
— Слышала? — Виктор подскочил к ней, тыча телефоном ей в ухо. — Мать с тобой разговаривает! Что ты молчишь? Имей совесть ответить!
— Я не разговариваю с радио, — спокойно ответила Светлана, намазывая масло на хлеб. — А твоя мама сейчас работает в режиме радиоточки. Транслирует пропаганду рабского труда.
— Что она там вякает?! — голос свекрови сорвался на фальцет. — Витя! Почему ты позволяешь ей так с матерью разговаривать? Я говорила тебе, что она ленивая, неблагодарная эгоистка! Мы её в семью приняли, как родную, а она нос воротит! Паразитка! Ты кого пригрел, сынок? Она же тянет из тебя жилы!
Виктор стоял рядом, его грудь ходуном ходила от тяжелого дыхания. Он видел, как Светлана спокойно, с наслаждением откусывает бутерброд. В этом простом действии было столько пренебрежения к его страданиям, к святому долгу перед родителями, к самой сути их семейного уклада, что у него потемнело в глазах. Она ела. Она смела есть, когда его мать кричала от отчаяния и обиды.
— Хватит жрать! — заорал он, теряя контроль. — Мать там с давлением, может, лежит, а ты тут бутерброды наворачиваешь?!
Он дернулся к ней, пытаясь выбить еду из её рук. Но Светлана среагировала мгновенно. Она не отшатнулась, не сжалась в комок. Она просто перехватила его руку — ту самую, грязную, в земле, тянущуюся к её лицу. Её пальцы сомкнулись на его запястье железным кольцом. В её глазах не было страха, только ледяная, абсолютная пустота.
— Убери. Руки. — произнесла она раздельно, чеканя каждый слог. — Твоя мать может орать в трубку сколько угодно. Это её право. Но если ты меня тронешь, Витя, если ты хоть пальцем меня заденешь ради того, чтобы ублажить её эго — ты пожалеешь так, как никогда в жизни не жалел.
— Дай сюда трубку! — верещала Галина Петровна, не видя происходящего. — Дай мне эту дрянь! Я ей объясню, кто она такая и откуда вылезла! Я ей напомню, как она в нашу квартиру пришла голодранкой!
Виктор замер. Он чувствовал силу в руке жены. Это была не сила мышц, а сила воли человека, который дошел до края и перешагнул его. Он попытался вырвать руку, но Светлана держала крепко, глядя ему прямо в зрачки.
— Скажи маме, что мы не приедем, — тихо сказала она. — Скажи сейчас. Или я начну говорить. И я скажу такое, Витя, после чего ты к родителям на порог не зайдешь от стыда. Я расскажу ей, как ты ноешь по вечерам, как ненавидишь эти грядки, как проклинаешь их дачу, когда мы едем обратно в пробке. Рассказать?
Виктор побледнел. Его лицо пошло красными пятнами. Он знал, что она не блефует.
— Мам... — просипел он в трубку, отводя глаза. — Мам, подожди...
— Чего ждать?! — не унималась свекровь. — Хватай её за шкирку и вези! Иначе ты мне не сын! Слышишь? Не сын ты мне, если бабе своей рот заткнуть не можешь! Тряпка! Подкаблучник!
Светлана брезгливо отшвырнула его руку, словно гнилой овощ. Она вернулась к своему бутерброду, демонстративно откусила еще кусок и, глядя на мужа с выражением глубочайшего презрения, сказала:
— Видишь? Ты для неё не сын. Ты инструмент. Сломанный инструмент для копки картошки. И сейчас этот инструмент пытается сломать меня. Не выйдет, Витя. Езжай один. Пешком. На коленях. Как угодно. Но я остаюсь здесь.
Она взяла бокал, налила себе воды из кувшина и сделала глоток, не сводя с него глаз. Виктор стоял посреди кухни, униженный, раздавленный голосом матери из динамика и ледяным спокойствием жены. Внутри него что-то щелкнуло. Жалость к себе сменилась слепой, мелочной злобой. Если он страдает — она тоже должна страдать.
Он медленно опустил телефон, не сбрасывая вызов, и посмотрел на Светлану взглядом, в котором не осталось ничего человеческого.
— Ах так... — прошептал он. — Ладно. Ты хочешь войны? Ты её получишь. Ты думаешь, ты тут королева? Посмотрим, как ты запоешь через десять минут.
Он развернулся и выбежал из кухни. Светлана услышала, как он громыхает чем-то в коридоре, но не сдвинулась с места. Пусть бесится. Главное — ключи у неё. Но она еще не знала, на какую низость способен человек, загнанный в угол собственным малодушием.
Виктор вернулся на кухню через пару минут. Его походка изменилась: исчезла суетливость, плечи расправились, а на губах играла мелкая, гадкая ухмылка человека, который уверен, что нашел уязвимое место противника и нанес точечный удар. В руках он вертел черный шнур питания от роутера, словно ковбой лассо.
— Что, водички захотела? — спросил он с наигранным участием, наблюдая, как Светлана подходит к раковине, чтобы сполоснуть тарелку.
Она открыла кран. Трубы глухо фыркнули, выплюнули ржавую струю воздуха и затихли. Светлана дернула ручку смесителя вправо, влево — сухо. Ни горячей, ни холодной. Она подняла глаза на мужа. Виктор стоял, прислонившись к косяку, и скрестив руки на груди. В этот момент он был до ужаса похож на своего отца — то же выражение мелочного торжества, та же готовность воспитывать взрослых людей методами детского сада.
— Я перекрыл вентили в сантехническом шкафу, — сообщил он тоном тюремного надзирателя. — И интернет отключил. Раз ты не хочешь вкладываться в общее дело, то и ресурсами семьи пользоваться не будешь. Вода по счетчикам, электричество денег стоит. А эти деньги зарабатываю я, пока ты свою зарплату на тряпки спускаешь. Хочешь мыться — едь на дачу, там баня натоплена. Хочешь в интернете сидеть — заработай это право трудом.
Светлана смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, обрывается последняя тонкая нить, связывающая их брак. Это было даже не предательство, это было что-то более унизительное. Мелочность. Грошовая, бытовая мелочность мужчины, который пытается вернуть контроль над женщиной, лишая её возможности смыть унитаз.
— Ты серьезно? — спросила она тихо. — Ты перекрыл мне воду? Витя, нам по тридцать пять лет. Ты ведешь себя как обиженный пятиклассник.
— Я веду себя как глава семьи, которого не уважают! — рявкнул он, снова срываясь на крик. Его самодовольство дало трещину под её спокойным взглядом. — Ты думаешь, можно просто так плюнуть на всех и сидеть тут королевой? Нет уж. Сиди в грязи, без связи и света. Может, тогда поймешь, чего ты стоишь без меня и моих родителей.
Он шагнул к холодильнику, грубо оттеснив Светлану плечом.
— Я забираю продукты. Мясо, сыр, овощи. Всё, что куплено на мои деньги. Мы с родителями пожарим шашлык после работы. А ты грызи сухари. Блокада, Света, значит блокада.
Он рывком распахнул дверцу холодильника и начал с остервенением выгребать с полок упаковки, швыряя их в ту самую клетчатую сумку. Полетели колбаса, пакет молока, контейнер с котлетами. Виктор действовал хаотично, его трясло от злости и адреналина. Он хотел оставить её в пустой квартире, в вакууме, чтобы она почувствовала свою никчемность.
Светлана молча наблюдала за этим мародерством. Её взгляд упал на нижнюю полку холодильника. Там, занимая стратегически важное пространство, стояли ряды банок: маринованные огурцы, лечо, помидоры в собственном соку, грибная икра. «Священный запас» свекрови. Галина Петровна привозила их каждые две недели, требуя, чтобы пустые банки возвращались вымытыми и стерилизованными. Эти банки были символом присутствия свекрови в их доме, её недреманным оком. Виктор относился к ним с благоговением, как к музейным экспонатам.
— Значит, блокада ресурсов? — переспросила Светлана. В её голосе прозвенел металл. — Хорошо, Витя. Давай поиграем в перераспределение ресурсов.
Она подошла к мусорному ведру, нажала ногой на педаль, открывая крышку, а затем резко, одним движением достала из холодильника трехлитровую банку с солеными помидорами.
Виктор замер с палкой колбасы в руке. Он еще не понял, что происходит.
— Ты сказала, что я не заслужила твои ресурсы, — произнесла Светлана, глядя ему в глаза. — А я считаю, что мой холодильник не заслуживает хранения этого мусора, ради которого вы гробите здоровье.
— Не смей... — прошептал Виктор, бледнея. — Это мамины...
— Это — причина твоих истерик, — отрезала Светлана.
Она перевернула банку над ведром. Крышка была капроновой, тугой, но злость придала Светлане сил. Она сорвала крышку, и мутный рассол вместе с разбухшими красными помидорами и зонтиками укропа с влажным, чавкающим звуком плюхнулся в мусорный пакет, поверх картофельных очистков. Запах чеснока и старого уксуса мгновенно ударил в нос.
— Ты что делаешь, тварь?! — взвизгнул Виктор, бросая сумку и кидаясь к ней. — Это же помидоры! Мать их всё лето крутила!
Но Светлана уже схватила следующую банку — полулитровую, с грибной икрой.
— Мне плевать! — крикнула она, отталкивая его локтем. — Я ненавижу эти банки! Я ненавижу вашу дачу! Я ненавижу этот запах!
Стеклянная банка полетела в ведро целиком. Глухой удар, звон разбитого стекла. Темная жижа растеклась по мусору.
— Прекрати! — Виктор схватил её за руку, пытаясь оттащить от холодильника. Его лицо перекосило от ужаса, словно она уничтожала не еду, а фамильные драгоценности. — Ты ненормальная! Ты больная!
— А перекрывать воду — это нормально?! — Светлана вырвалась, царапнув его ногтями по предплечью. Она была в ярости. Годы молчаливого терпения, годы благодарных кивков за ненужные кабачки и кислые огурцы вырвались наружу. Она схватила банку с малиновым вареньем. — Забирай свои ресурсы! Забирай всё и проваливай!
Она швырнула банку с вареньем на пол, прямо под ноги Виктору. Стекло взорвалось осколками, сладкая липкая масса брызнула на его камуфляжные штаны, на кухонные фасады, на пол. Лужа растекалась, похожая на бурую кровь.
— Вот твой урожай! — кричала Светлана, хватая с полки банку за банкой и методично отправляя их в мусорное ведро или просто скидывая на пол. — Жри! Пусть твоя мама подавится своим лечо! Освободи мой дом от этого хлама!
Виктор отшатнулся, поскользнувшись на варенье. Он смотрел на разгромленную кухню, на битое стекло, на мешанину из продуктов. В его глазах стояли слезы бессилия и шока. Для него это было святотатство. Уничтожение плодов «каторжного труда» было грехом, которому нет прощения.
— Ты... ты за это заплатишь, — прохрипел он, прижимая к груди спасенную банку с квашеной капустой, как младенца. — Ты всё уничтожила. Ты душу матери растоптала.
— Я просто выбросила мусор, Витя, — тяжело дыша, ответила Светлана. Она стояла посреди кухни, руки у неё тряслись, на белой футболке алели брызги варенья. — А теперь забирай свои шмотки, свои огрызки и убирайся отсюда. Ключи я тебе не отдам. И машину ты не получишь. А если попробуешь подойти — я вылью рассол тебе на голову.
Виктор посмотрел на жену. В её взгляде было столько решимости и отвращения, что он понял: она сделает это. Она перешла черту, за которой кончаются семейные разборки и начинается война на уничтожение. Он огляделся по сторонам, ища способ сделать ей больно, по-настоящему больно. И его взгляд упал на ключи, которые Светлана, в пылу битвы с банками, опрометчиво переложила из кармана на край столешницы, чтобы они не мешали ей открывать крышки.
Взгляд Виктора замер на связке ключей, лежащей на краю столешницы. Металлический брелок с логотипом автоконцерна блестел в свете кухонной лампы, как маяк надежды посреди океана битого стекла и овощной жижи. В его голове мгновенно созрел план: схватить, бежать, заблокировать двери машины. Он дернулся вперед, но его ноги разъехались на луже малинового варенья. Виктор неуклюже взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, и этот миг промедления стал для него фатальным.
Светлана перехватила его взгляд. Она поняла всё за долю секунды. Адреналин, бушующий в крови, заставил её действовать быстрее мысли. Она рванулась к столу, опережая мужа на полкорпуса. Её ладонь накрыла ключи с глухим стуком, впечатывая их в пластик столешницы.
— Не смей! — взревел Виктор, восстановив равновесие и бросаясь на неё всем телом. — Отдай! Это моя машина! Я на ней рассаду повезу!
Светлана отскочила, больно ударившись бедром о ручку духовки, но пальцы крепко сжимали заветный металл. Она видела перед собой не любимого человека, а безумца, одержимого идеей служения, фанатика, готового растоптать её ради одобрительного кивка матери. Пути назад не было.
— Повезешь? — выдохнула она, и на её губах появилась злая, кривая улыбка. — На горбу ты её повезешь, Витя.
Она развернулась и побежала в коридор, но не к входной двери, а в сторону санузла. Виктор, поскальзываясь на паркете в своих грязных берцах, ринулся следом, выкрикивая проклятия. Он понял её намерение, когда она ворвалась в ванную и с грохотом откинула крышку унитаза.
— Стой! Света, нет! Ты не сделаешь этого! — заорал он, врываясь в тесное помещение.
Светлана стояла над фаянсовой чашей. Её рука была занесена над водой. В глазах плескалось холодное, мстительное торжество.
— Я жена, а не инвентарь, — произнесла она тихо, но каждое слово падало, как камень. — Я не буду частью твоего колхозного гарема. Хочешь ехать к мамочке? Езжай. Но пешком.
Она разжала пальцы. Связка ключей с тяжелым всплеском упала в воду. Светлана тут же, не давая Виктору опомниться, ударила по кнопке смыва. Вода зашумела, образуя мощную воронку, которая подхватила тяжелый металл и с характерным скрежещущим звуком увлекла его в темную бездну канализации.
Виктор рухнул на колени перед унитазом, словно перед алтарем разрушенного божества. Он судорожно сунул руку в ледяную воду, шаря пальцами по гладкой керамике, но было поздно. Трубы утробно зарычали, проглатывая его надежду на комфортную поездку, его статус автовладельца, его мужское достоинство.
— Ты... ты убила нас, — прошептал он, глядя в пустую, бурлящую воду. С его рукава капала грязная вода на коврик. — Ты понимаешь, что ты наделала? Как я теперь? Там же мать... там рассада...
— Вставай, — сказала Светлана, брезгливо отступая к двери. — Вставай и уходи. Сейчас же.
Виктор медленно поднялся. Он был жалок. Мокрый рукав, пятна варенья на штанах, лицо, перекошенное от обиды и бессильной злобы. Он посмотрел на жену, и в этом взгляде больше не было любви, даже привычки не было. Только животная ненависть раба, у которого отняли возможность выслужиться перед хозяином.
— Ты сдохнешь тут одна, — прошипел он, проходя мимо неё и задевая плечом. — Загнешся в своей гордыне. Кому ты нужна такая? Истеричка. Психопатка. Я подам на развод. Я отсужу у тебя всё до последней ложки.
— Вали, — устало бросила Светлана. — Иди к маме. Пожалуйся, как злая жена обидела мальчика. Пусть она тебе сопельки вытрет.
Виктор вылетел в коридор. Он начал лихорадочно хватать свои сумки. Клетчатый баул с ветошью, рюкзак с инструментом. Он метался от стены к стене, спотыкаясь о коробки с помидорами, которые всё еще оккупировали половину квартиры. Он пыхтел, рычал, пытался унести всё и сразу, но руки не слушались.
— Я всё заберу! — кричал он, накидывая куртку. — Ноги моей здесь не будет! Живи в своем болоте!
Он схватил самую тяжелую сумку, взвалил на плечо вторую. В дверях он обернулся. Ему хотелось сказать что-то уничтожающее, что-то, что заставило бы её рыдать и ползать на коленях, вымаливая прощение. Но Светлана стояла в проеме кухни, скрестив руки на груди, спокойная и чужая, как статуя.
— Ключи от квартиры оставь, — напомнила она равнодушно. — Они тебе больше не понадобятся. Здесь не ночлежка для гастарбайтеров.
Виктор с остервенением выудил из кармана связку и швырнул её на пол, прямо в грязное пятно от земли.
— Подавись! — выплюнул он. — Ненавижу! Проклинаю тот день, когда мы встретились!
Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что посыпалась штукатурка. Светлана вздрогнула, но не сдвинулась с места. Она слушала. Слушала, как он вызывает лифт, как матерится, затаскивая свои баулы в кабину, как гудят тросы, унося его вниз, к маме, к грядкам, к его настоящей, единственной любви — к рабству.
В квартире повисла тишина. Но это была не та звенящая, давящая тишина одиночества, которой пугают в женских романах. Это была тишина после боя. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом рассола, варенья и пота, но в нем впервые за долгое время можно было дышать.
Светлана опустила взгляд. Весь пол в прихожей и гостиной был заставлен ящиками с рассадой. Помидоры, перцы, какие-то чахлые цветочки в стаканчиках из-под йогурта. Зеленая армия оккупантов, оставленная генералом при отступлении.
— Ну уж нет, — сказала она вслух.
Она подошла к ближайшему ящику. Он был тяжелым, мокрым снизу. Светлана подхватила его, не заботясь о том, что земля сыплется на её чистые джинсы. Она распахнула входную дверь, вышла на лестничную площадку и с размаху поставила ящик на бетонный пол у мусоропровода. Стебли жалобно закачались.
Она вернулась. Второй ящик. Третий. Она работала методично, как робот-уборщик. Она выносила из своей жизни не просто растения. Она выносила чужие ожидания, чужие требования, бесконечное чувство вины и страх быть «плохой».
Когда последний ящик с кривыми помидорами оказался в подъезде, Светлана вернулась в квартиру. Она перешагнула через рассыпанную землю, через лужу липкого варенья, подошла к двери и повернула замок на два оборота. Щелчок металла прозвучал как выстрел в голову прошлой жизни.
Она сползла спиной по двери на пол, прямо на грязный паркет. Ног она не чувствовала. Руки тряслись. В животе было пусто. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и шока, разгорался крошечный, теплый огонек. Она была дома. В своем доме. И завтра у неё был выходной. Настоящий выходной…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ