— Витя, перестань ковырять котлету, она уже превратилась в фарш, — голос Галины звучал ровно, но в нём отчетливо слышалось напряжение. — Ты хочешь мне что-то сказать последние сорок минут. Ровно столько, сколько мы сидим за столом. Говори уже, не тяни жилы. Ты машину поцарапал? Или опять занял денег своему брату-алкоголику?
Виктор вздрогнул и отложил вилку. Звон металла о фарфор в вечерней тишине кухни показался неестественно громким. Он посмотрел на жену взглядом нашкодившего школьника, который знает, что дневник с двойкой спрятать не удалось. Галина сидела напротив — прямая, собранная, с идеальной укладкой даже дома. Она медленно пережевывала лист салата, не сводя с него цепких, холодных глаз.
— Нет, с машиной всё в порядке, Галя. И Сереге я не занимал, честное слово, — Виктор набрал в грудь побольше воздуха, словно собирался нырнуть в ледяную прорубь. — Дело в маме. Звонила соседка из деревни, тетя Шура. Говорит, мама совсем плохая стала. Ходит с трудом, давление скачет, да и тоска её гложет. Осень, дожди, в доме сыро, печку топить тяжело... Она там одна, Галь. Совсем одна в четырех стенах.
Галина аккуратно промокнула губы салфеткой. Внутри у неё начала подниматься тяжелая, темная волна раздражения. Она знала этот тон мужа — жалобный, просительный, за которым всегда следовала какая-нибудь грандиозная глупость.
— И что ты предлагаешь? — спросила она, прекрасно зная ответ. — Нанять ей сиделку? Мы посылаем ей пятнадцать тысяч каждый месяц. В деревне на эти деньги можно жить припеваючи и еще соседку нанимать печь топить.
— Да какая сиделка, Галя! Ей общение нужно, родная кровь рядом, — Виктор заерзал на стуле, не зная, куда деть руки. — Я подумал... В общем, я решил, что ей нужно пожить у нас. Немного. Месяцок, может полтора. Подлечится, сходит к городским врачам, нервы успокоит. А там, глядишь, и весна скоро.
Галина замерла. Салфетка в её руке сжалась в тугой бумажный комок. Она медленно выдохнула через нос, стараясь удержать лицо.
— Пожить у нас? — переспросила она очень тихо. — В нашей гостиной? Виктор, ты сейчас серьезно? Ты хочешь привезти в мой дом женщину, которая ненавидит меня с первого дня нашего знакомства?
— Ну зачем ты так... — Виктор поморщился, словно от зубной боли. — Она не ненавидит. Просто у неё характер сложный, деревенский. Она старый человек, что с неё взять? Она же мама.
— Характер? — Галина резко встала из-за стола, и стул с противным скрежетом проехал по плитке.
— Да!
— Твоя мама называла меня бесплодной девкой на нашей свадьбе, а теперь ты хочешь поселить её в нашей гостиной на месяц, потому что ей скучно одной в деревне? Только через мой труп! Я не собираюсь терпеть её яд и упреки в своей квартире! Пусть сидит у себя дома, или я собираю вещи и ухожу!
Виктор вскочил следом, пытаясь схватить жену за руку, но она брезгливо отдернула локоть.
— Галя, не начинай! Это было пять лет назад! Она выпила лишнего, ляпнула не подумав! Сколько можно вспоминать старые обиды? Она старая больная женщина! — голос Виктора сорвался на визгливые ноты. — И вообще, это не только твоя квартира! Мы живем здесь вместе, я тоже имею право голоса!
Галина подошла к нему вплотную. Она была ниже мужа на полголовы, но сейчас казалось, что она нависает над ним, как скала. Её глаза сузились, превратившись в две ледяные щели.
— Ляпнула не подумав? — процедила она. — Она сказала это в микрофон, Виктор. При ста гостях. «Пустоцвет», так она выразилась. И ты тогда промолчал. Ты просто стоял и глупо улыбался, пока твоя мать поливала грязью твою невесту. А теперь ты хочешь, чтобы я готовила ей завтраки и слушала её рассуждения о том, какая я никчемная хозяйка? Нет. Этого не будет. Звони ей и говори, что визит отменяется. Придумай что хочешь: карантин, ремонт, наводнение. Мне плевать. Но ноги её здесь не будет.
Виктор отступил на шаг, упершись поясницей в кухонный гарнитур. Его лицо пошло красными пятнами, а взгляд забегал по комнате, избегая встречи с глазами жены.
— Я не могу позвонить, — выдавил он.
— У тебя телефон сломался? — язвительно осведомилась Галина.
— Нет... Просто она уже в поезде, — выдохнул он, зажмурившись, ожидая удара. — Поезд прибывает завтра в 06:30 утра. Я купил ей билет на нижнюю полку, в купе, как она любит. Она уже едет, Галя. Я не могу высадить мать посреди степи ночью.
В кухне повисла плотная, осязаемая тишина. Слышно было только, как гудит холодильник и как где-то за стеной соседская собака скребется по полу. Галина смотрела на мужа так, словно видела его впервые. В этом взгляде не было ярости, только холодное, брезгливое удивление. Она поняла, что все её планы на спокойную жизнь, на уютные вечера после работы, на её личное пространство — всё это было перечеркнуто одним его трусливым решением.
— Ты купил билеты за моей спиной, — это был не вопрос, а утверждение. — Ты знал, что я буду против, и решил поставить меня перед фактом. Думал, что я постесняюсь выгнать старушку на улицу? Думал, что стерпится-слюбится?
— Я хотел как лучше! — Виктор всплеснул руками. — Я устал разрываться между вами! Я думал, вы пообщаетесь, найдете общий язык... Она везет тебе гостинцы, варенье, соленья...
— Засунь эти соленья себе... на антресоль, — Галина развернулась и пошла к выходу из кухни. — Ты сделал свой выбор, Витя. Ты притащил войну в наш дом. Но запомни: я тебя предупреждала. Я пальцем не пошевелю, чтобы ей угодить. Готовить ей будешь сам. Убирать за ней будешь сам. Развлекать её разговорами о погоде и урожае будешь сам. Я в этом цирке участвовать не собираюсь.
Она остановилась в дверном проеме, не оборачиваясь.
— И еще. Гостиная у нас проходная. Дверей там нет. Если она думает, что я буду ходить по своему дому на цыпочках, чтобы не потревожить её сон, она глубоко ошибается. Завтра утром меня здесь не будет, я уеду на работу пораньше. Встречай свою маму сам.
Галина ушла в спальню. Виктор остался стоять посреди кухни, глядя на остывшие котлеты. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Он надеялся, что жена покричит и успокоится, как это бывает у других. Но Галина не кричала. И от этого становилось по-настоящему страшно. Он достал телефон, посмотрел на время. Поезд уже миновал половину пути, неумолимо приближая к ним Антонину Павловну с её баулами, иконами и бесконечным запасом житейской мудрости, которая почему-то всегда била наотмашь.
Галина вставила ключ в замочную скважину, но он не повернулся. Дверь была заперта изнутри на ночную задвижку — ту самую, которой они с Виктором пользовались крайне редко. Сердце пропустило удар, а затем гулко ухнуло в пятки. Она нажала на звонок. Один раз, второй, третий. За дверью послышалось тяжелое шарканье, лязг металла, и дверь распахнулась.
В нос ударил густой, плотный запах жареного лука, смешанный с ароматом корвалола и затхлой шерсти. Это был запах чужого жилья, запах старости, который мгновенно перечеркнул легкий аромат её любимого диффузора с нотками бергамота.
— Явилась, — вместо приветствия буркнула Антонина Павловна, вытирая руки о цветастый передник, который Галина видела впервые в жизни.
Свекровь стояла в прихожей как монумент. Грузная, в растянутых трикотажных штанах и шерстяной кофте, несмотря на то, что в квартире было тепло. Она окинула невестку долгим, оценивающим взглядом — с макушки до пят, задержавшись на модных замшевых ботильонах, будто прикидывая, сколько денег было пущено на ветер. Ни улыбки, ни намека на радость встречи.
— Добрый вечер, Антонина Павловна, — ледяным тоном произнесла Галина, протискиваясь мимо груды клетчатых сумок, перегородивших проход. — Вы решили забаррикадироваться?
— Замки у вас хлипкие, — отрезала свекровь, разворачиваясь и шаркая в сторону кухни. — Любой наркоман вскроет. В городе живем, не в деревне, тут ухо востро держать надо.
Галина сняла пальто, стараясь не касаться висевшего рядом необъятного пуховика свекрови, от которого пахло сырым подвалом. Она прошла в гостиную и замерла. Её стильная комната, выдержанная в скандинавском минимализме, перестала существовать.
Диван, её гордость, светло-бежевый велюровый диван, был застелен старым, колючим пледом в буро-зеленую клетку. На стеклянном журнальном столике громоздилась гора лекарств: блистеры, флаконы, какие-то мази в тюбиках, тонометр с торчащими трубками. Но хуже всего был угол у окна. Там, на полке, где раньше стояли коллекционные альбомы по искусству, теперь возвышался настоящий иконостас. Бумажные иконки, приклеенные скотчем прямо к дорогим обоям, горели золотом в свете церковной свечи, воткнутой в стакан с пшеном.
— Витя! — громко позвала Галина, чувствуя, как дергается левый глаз.
Виктор выбежал из кухни, суетливый, с виноватой улыбкой, вытирая рот салфеткой.
— О, Галочка, ты уже дома! А мы тут... ужинаем. Мама приготовила...
— Я вижу, — Галина указала пальцем на иконы. — Что это? И почему на моих обоях скотч? Ты понимаешь, что он отдерется вместе с краской?
— Ну зачем ты так сразу о материальном? — Виктор испуганно покосился в сторону кухни. — Маме нужно молиться, ей так спокойнее. А плед... она боится испачкать диван, говорит, маркий очень.
— Маркий? — Галина усмехнулась, но смех вышел страшным. — Витя, это моющийся велюр. Он стоит как крыло самолета. А этот плед выглядит так, будто в нем умерла моль. Убери это. Сейчас же.
— Не смей командовать моим сыном! — голос Антонины Павловны прогремел из кухни, перекрывая шум вытяжки, которая работала на полную мощность, но не справлялась. Свекровь появилась в проеме, держа в руке половник, как скипетр. — Ишь, командирша нашлась! Пришла на всё готовое и распоряжается. Диван ей жалко! А то, что мать на сквозняке сидит, тебе не жалко?
— Каком сквозняке? У нас стеклопакеты, — устало возразила Галина, понимая, что логика здесь бессильна.
— Тянет по ногам! — безапелляционно заявила свекровь. — Я ковер ваш свернула и на балкон вынесла, пылесборник один, дышать нечем. А дорожки свои постелила, шерстяные.
Галина перевела взгляд на пол. Действительно, её пушистый белый ковер исчез, а вместо него пол пересекали узкие, домотканые половики, пестрые и кривые, какие стелют в сенях.
— Верни ковер на место, Виктор, — тихо сказала Галина. — Прямо сейчас.
— Галя, давай потом, ну давай поужинаем сначала... — заныл муж, но под её взглядом осекся и поплелся на балкон.
Галина прошла на кухню, чувствуя себя сапером на минном поле. Здесь царил хаос. На идеально чистой индукционной плите шкварчала огромная чугунная сковорода, забрызгивая жиром стеклянный фартук. На столешнице из искусственного камня, на которой Галина запрещала резать без доски, лежали куски сала и луковая шелуха. Но самое ужасное происходило прямо сейчас: Антонина Павловна мешала что-то в её любимой, дорогой тефлоновой кастрюле железной ложкой. Скрежет металла о покрытие резанул по ушам Галины как звук ножа по стеклу.
— Что вы делаете?! — выкрикнула она, подлетая к плите. — Нельзя железной ложкой! Вы царапаете покрытие! Есть же силиконовые лопатки!
Антонина Павловна даже не обернулась. Она продолжала с остервенением мешать густое варево.
— Умная больно, — фыркнула она. — Силиконовые... Игрушки это, а не лопатки. Нормальной еды ими не перемешаешь. Вон, посмотри на мужика, — она кивнула на вошедшего Виктора, который тащил свернутый ковер. — Тощий, как глист. Синяки под глазами. В чем душа держится? А всё потому, что ты его травой своей кормишь. Брокколи, шпинат... Тьфу! Мужику мясо нужно, навар!
Свекровь зачерпнула ложкой жирную, красноватую жижу и поднесла ко рту Виктора.
— Пробуй, сынок. Гуляш, как ты любишь. С подливочкой. Не то что эта ваша сухомятка из доставки.
Виктор покорно открыл рот, проглотил, обжегшись, и выдавил улыбку: — Вкусно, мам. Очень вкусно. Спасибо.
— Конечно, вкусно, — самодовольно кивнула Антонина Павловна, бросая ложку обратно в кастрюлю. Брызги жира полетели на белую футболку Виктора и на пол. — Садись, ешь. А ты, — она, наконец, повернулась к Галине, — можешь не есть, если не хочешь. Тебе полезно поголодать, может, хоть характер помягче станет. А то злая, как собака цепная.
Галина смотрела на мужа. Она ждала. Ждала, что он скажет: «Мама, не смей так разговаривать с моей женой». Ждала, что он отберет у неё ложку. Ждала хоть какого-то знака солидарности. Но Виктор уже уселся за стол, отодвинув в сторону банку с солеными огурцами, поставленную прямо на полированную поверхность без подставки, и жадно набивал рот хлебом.
— Я не буду это есть, — сказала Галина ровно. — И я прошу вас убрать за собой кухню. Здесь было чисто до вашего приезда.
— Чисто там, где не готовят, — парировала свекровь, грохнув сковородкой о плиту. — А у нас дом жилой, не музей. Не переломишься, помоешь. Чай, не барыня, прислуги нет. Или ты думаешь, я буду после дороги у плиты стоять, а потом еще и полы тебе намывать? Я гостья, между прочим. И мать твоего мужа. Имей уважение.
Галина почувствовала, как внутри лопнула тонкая струна терпения. Она подошла к холодильнику, открыла его. Все полки были забиты банками, свертками в промасленной бумаге и кастрюлями. Её йогурты, творог и овощи были сдвинуты в самый дальний угол, где-то за трехлитровой банкой квашеной капусты.
Она достала бутылку воды, захлопнула дверцу и повернулась к ним спиной.
— Приятного аппетита, — бросила она, выходя из кухни. — Виктор, когда доешь этот... шедевр кулинарии, зайди ко мне. Нам нужно обсудить график уборки. Твоей маме он вряд ли понравится.
— Ишь, фифа! — донеслось ей в спину довольное бормотание свекрови. — График у неё! Витенька, ешь, пока горячее. Не слушай её, она просто завидует, что готовить так не умеет.
Галина закрылась в спальне, прислонилась спиной к двери и сползла на пол. В висках стучало. Это был только первый вечер. Впереди был месяц. Или вечность. Она посмотрела на свои руки — они мелко дрожали. Из гостиной доносился запах жареного сала, который, казалось, пропитал уже даже её одежду. Война началась, и противник уже занял ключевые позиции, окопавшись в самом сердце её дома.
Прошла неделя, которая по ощущениям длилась год. Квартира, когда-то бывшая убежищем и крепостью, превратилась в зону оккупации с четко очерченными границами и минными полями. Галина теперь возвращалась с работы поздно, специально задерживаясь в офисе или бесцельно бродя по торговым центрам, лишь бы оттянуть момент, когда придется вставить ключ в замок и окунуться в липкую, душную атмосферу чужого присутствия.
Антонина Павловна действовала не нахрапом, а методом просачивания. Она была везде. В ванной на крючке Галины висела её гигантская застиранная мочалка. На полке в прихожей вместо ключей теперь лежали стопки газет «Вестник ЗОЖ» и «Целитель». Телевизор в гостиной работал с утра до ночи на полной громкости, транслируя бесконечные ток-шоу, где люди кричали друг на друга, обсуждая ДНК-тесты и дележку наследства.
Но самое страшное было не в бытовом захвате территории. Свекровь начала методичную осаду главной болевой точки.
В тот вечер Галина вернулась домой с мигренью. Она мечтала только о тишине и темной комнате. Но в прихожей её встретил голос свекрови, громко вещающей по телефону. Дверь в гостиную была распахнута настежь.
— Да какая там работа, Шур, — голос Антонины Павловны сочился ядовитым сочувствием. — Карьера у неё. Карьеристка, прости Господи. Детей-то нет, вот и сублимирует. Пустоцвет, он и есть пустоцвет. Витька мой извелся весь, ходит черный. А она всё по салонам да по офисам. Я уж ему говорю: сынок, может, проверить её надо? Может, там по женской части всё сгнило давно от этих её диет и джинсов в обтяжку?
Галина замерла, не снимая ботинок. Кровь отхлынула от лица. Виктор сидел там же, на диване, уткнувшись в телефон. Он слышал каждое слово. И молчал.
Галина прошла в комнату, даже не поздоровавшись. Она увидела, как муж виновато втянул голову в плечи, заметив её присутствие, но телефонный разговор не прервал.
— Явилась, — кивнула в трубку Антонина Павловна, ничуть не смутившись. — Ладно, Шур, потом доскажу. Тут кормить надо, а то опять нос воротить будут.
Галина молча прошла в спальню. На её прикроватной тумбочке, прямо поверх электронной книги, лежал ворох бумаги. Это были вырезки из газет, рекламные брошюры сомнительных клиник и распечатки молитв «О даровании чада». Заголовки кричали: «Как вылечить бесплодие народными средствами», «Маточкина борова — дар природы», «Покаяние как путь к материнству».
Она сгребла этот мусор в охапку и вышла обратно в коридор.
— Виктор, — позвала она тихо.
Муж вышел, опасливо косясь на закрытую дверь кухни, откуда уже доносилось звяканье посуды.
— Что это делает на моей тумбочке? — Галина сунула ему под нос пачку макулатуры. — Я просила не заходить в нашу спальню. Я просила не трогать мои вещи.
— Галь, ну мама просто хочет помочь, — зашептал Виктор, умоляюще складывая руки. — Она переживает. Ты же знаешь, как она хочет внуков. Она нашла эти статьи, старалась, вырезала... Не будь такой черствой. Она пожилой человек, у неё свои представления о заботе.
— Забота? — Галина почувствовала, как в горле встал ком. — Называть меня гнилой по телефону — это забота? Подкладывать мне молитвы о покаянии — это забота? Витя, она меня уничтожает. И ты ей позволяешь.
— Не преувеличивай! — Виктор вдруг разозлился, его лицо пошло красными пятнами. — Никто тебя не уничтожает! Ты сама себя накручиваешь! Могла бы и спасибо сказать, что человек неравнодушен к нашей проблеме!
— У нас нет проблемы, Виктор, — отчеканила она. — Проблема есть у тебя. С сепарацией от матери.
Она развернулась, чтобы уйти в ванную и смыть с себя этот день, но вдруг остановилась. Что-то было не так. На полочке под зеркалом, где она хранила свои ежедневные витамины и упаковку оральных контрацептивов, которые врач прописал ей для нормализации цикла, было пусто.
Галина начала переставлять баночки с кремом, заглянула в шкафчик. Пусто. Упаковка импортных таблеток, рассчитанная на три месяца, исчезла. Она точно помнила, что вчера блистер лежал здесь.
— Где мои таблетки? — громко спросила она, выходя в коридор.
На шум из кухни выглянула Антонина Павловна. Она жевала пирожок, и на подбородке блестело масло.
— Чего разоралась? — спокойно спросила она.
— Где упаковка лекарств, которая лежала в ванной на полке? Белая коробка с синей полосой.
— А, эта отрава? — свекровь равнодушно махнула рукой. — Выкинула я её. В мусоропровод снесла вместе с очистками. Нечего себя химией травить.
Галина почувствовала, как земля уходит из-под ног. В ушах зазвенело.
— Вы... выкинули? — переспросила она шепотом. — Вы хоть понимаете, что вы наделали? Это гормональный препарат! Его нельзя прерывать посреди курса! Это лекарство стоит шесть тысяч рублей!
— Да хоть миллион! — Антонина Павловна шагнула вперед, уперев руки в бока. — Это противозачаточные! Я прочитала инструкцию! Ты пьешь, чтобы не родить! Моему сыну жизнь губишь, род наш прервать хочешь? Бесплодной прикидываешься, а сама тайком таблетки глотаешь? Не бывать этому в моем доме! Пока я здесь, никакой химии ты жрать не будешь! Будешь травки пить, организм очищать.
Галина перевела взгляд на мужа. Виктор стоял бледный, прислонившись к стене. Он знал, зачем она принимает эти таблетки. Он был с ней у врача. Он знал про кисты, про необходимость терапии.
— Витя? — сказала она. — Скажи ей. Скажи ей сейчас же.
Виктор перевел взгляд с разъяренной матери на застывшую жену. В его глазах плескался животный страх. Он боялся материнского гнева больше, чем потери уважения жены.
— Галь... ну, может, мама права? — выдавил он жалко. — В смысле... химия эта, вредно же. Может, правда, перерыв сделать? Она же как лучше хочет. Ну зачем ты пьешь эти таблетки, если мы... если мы хотим детей?
— Ты идиот? — Галина смотрела на него, и в её взгляде гасло последнее тепло. — Врач объяснял тебе русским языком. Это лечение. Без них я могу оказаться на операционном столе.
— Ой, не нагнетай! — перебила свекровь, подходя к сыну и по-хозяйски стряхивая невидимую пылинку с его плеча. — Врачи эти — шарлатаны, им лишь бы деньги драть. Я тебя, Витенька, лопухом да подорожником лечила, и вон какой вымахал. А эта твоя... вся гнилая насквозь, потому что таблетками напичкана. Скажи спасибо, что я спасаю твою жену неразумную.
Галина молчала. Она смотрела на этих двоих людей, стоявших плечом к плечу. Мать-танк и сын-тряпка. Единый фронт невежества и хамства. Она поняла, что кричать бесполезно. Объяснять — бессмысленно. Внутри неё, там, где раньше жили обида и надежда на понимание, теперь разливалась холодная, кристально чистая пустота.
— Хорошо, — сказала она очень тихо. — Вы меня спасли. Спасибо.
Она развернулась и пошла в спальню.
— Вот видишь! — торжествующе воскликнула Антонина Павловна за спиной. — Поняла, наконец! Строгость — она тоже во благо бывает! Иди, Витенька, ешь, я тебе холодцу наварила.
Галина закрыла дверь спальни на замок. Она не плакала. Руки больше не дрожали. Она села на край кровати, достала телефон и открыла приложение банка. Потом зашла в документы на облачном диске. Ей нужно было проверить одну папку. Папку с документами на квартиру, которую они покупали три года назад. Ту самую квартиру, за которую она внесла восемьдесят процентов стоимости из наследства своего отца, а остальное они платили пополам, но собственником была записана только она. Потому что у Виктора тогда были «сложности с кредитной историей».
Она смотрела на экран, и план действий выстраивался в голове с пугающей четкостью. Жалость кончилась. Любовь кончилась. Осталась только холодная математика войны, в которой пленных брать не принято. Завтра будет последний бой, и она к нему готова.
Вечерний воздух на кухне был густым и тяжелым, пропитанным запахом вареной капусты и дешевого одеколона «Красная Москва», которым Антонина Павловна щедро полила себя перед ужином. Она сидела во главе стола, раскрасневшаяся, довольная, похожая на купчиху с картины Кустодиева, только вместо самовара перед ней стояла миска с жирными щами. Виктор сутулился рядом, ковыряя ложкой в тарелке и стараясь не поднимать глаз.
Галина вошла в кухню не в домашнем халате, а в строгом брючном костюме и при макияже. Она села напротив свекрови, положив перед собой тонкую пластиковую папку. Антонина Павловна, заметив этот жест, лишь хмыкнула и откусила половину куска черного хлеба.
— Чего это ты вырядилась на ночь глядя? — прошамкала она с набитым ртом. — На свидание собралась? Или перед мужем хвостом крутишь? Поздно крутить, милая. Мы тут с Витей посовещались и решили.
Виктор поперхнулся щами и закашлялся, испуганно глядя на мать.
— Мам, не надо... — просипел он.
— Надо, сынок, надо! — перебила свекровь, грохнув ладонью по столу. — Хватит с ней цацкаться. В общем так, Галя. Раз ты у нас больная насквозь и родить не можешь, мы нашли выход. В деревне у нас есть Людочка, дочка почтальонши. Девка кровь с молоком, бедра широкие, здоровая, не то что ты, вобла сушеная. Она Вите родит наследника. Мы договорились: она приедет, поживет тут, родит, а мы ребенка заберем. А ты, если хочешь мужа удержать, будешь воспитывать. И не смей возражать! Это твой единственный шанс в семье остаться.
Виктор вжался в стул, мечтая слиться с обоями. Он не смел возразить матери, но и смотреть на жену боялся до дрожи.
Галина медленно, очень аккуратно открыла папку. Её лицо было абсолютно спокойным, словно она слушала не бред сумасшедшего, а скучный квартальный отчет.
— Людочка, значит? — переспросила она, и в её голосе звенел металл. — Широкие бедра? Замечательно. Только есть один нюанс, Антонина Павловна. Очень маленький, но существенный.
Она достала из папки лист бумаги с печатью медицинской клиники и положила его в центр стола, прямо в пятно от соуса.
— Читайте. Хотя, вы же не верите врачам. Я озвучу. Это результаты спермограммы вашего сына. Сделаны три года назад, когда мы только начали планировать. Диагноз: азооспермия. Полное отсутствие живых сперматозоидов. Ваш сын стерилен, Антонина Павловна. Он не может иметь детей. Ни от меня, ни от Людочки, ни от кого-либо еще. Причина — перенесенная в детстве свинка, которую вы, его заботливая мать, лечили подорожником и заговорами, вместо того чтобы вызвать врача.
Тишина, повисшая в кухне, была страшнее любого крика. Слышно было, как тикают дешевые часы на стене и как тяжело, с хрипом дышит свекровь. Её лицо медленно наливалось багровым цветом.
— Врешь... — прошептала она, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Врешь, змея! Мой сын здоров! Это ты его испортила! Это ты подделала бумажки! Витя, скажи ей!
Она повернулась к сыну, ища поддержки, но Виктор закрыл лицо руками. Его плечи мелко тряслись. Это было признание. Он знал. Он всегда знал, но позволял матери годами клевать жену, лишь бы не признаваться в собственной неполноценности перед главной женщиной своей жизни.
— Ты знал... — выдохнула Антонина Павловна, оседая на стуле, словно из неё выпустили воздух.
— Знал, — подтвердила Галина, вставая. — Я молчала пять лет. Я берегла его мужское самолюбие. Я терпела ваши оскорбления, ваши «пустоцветы» и «бесплодные девки». Я пила гормоны, готовясь к ЭКО с донорским материалом, чтобы у вашего сына была иллюзия семьи. Но вы, Антонина Павловна, своими руками выкинули этот шанс в мусоропровод. Вместе с таблетками.
Галина подошла к окну и дернула штору, впуская уличный свет.
— Концерт окончен. Антонина Павловна, ваши вещи уже собраны. Я сложила их в те самые клетчатые сумки, пока вы смотрели телевизор. Они стоят в коридоре. Такси до вокзала я вызвала, машина будет через десять минут.
— Ты... ты выгоняешь мать? — взвизгнул Виктор, отнимая руки от лица. — Галя, ты не имеешь права! Это и мой дом тоже! Мама никуда не поедет на ночь глядя!
Галина развернулась к нему. В её взгляде было столько презрения, что Виктор невольно отшатнулся.
— Твой дом? — она усмехнулась. — Витя, ты забыл? Мы покупали эту квартиру на деньги от продажи дома моего отца. Ты не вложил сюда ни копейки. Ипотеку плачу я. Коммуналку плачу я. Ты тратишь свою зарплату на запчасти для своего ведра с гайками и переводы маме. Квартира оформлена на меня. Ты здесь просто прописан. И это временно.
— Ты не посмеешь... — прошипела свекровь, поднимаясь со стула. Она уже пришла в себя и была готова к драке. — Я никуда не пойду! Я полицию вызову! Ты мошенница! Окрутила дурачка, обобрала!
— Вызывайте, — равнодушно кивнула Галина. — Только учтите, что я покажу им чеки на лекарства, которые вы уничтожили. И заявление о порче имущества тоже напишу. А еще я сменю замки ровно через час. Слесарь уже ждет в подъезде.
Телефон Галины пискнул.
— Такси приехало. Белый «Солярис». У вас две минуты, чтобы покинуть мою территорию.
Виктор вскочил, опрокинув стул.
— Галя, опомнись! Мы же семья! Ну погорячилась мама, ну с кем не бывает! Давай поговорим спокойно! Я не могу её выгнать!
— А тебе и не надо её выгонять, Витя, — Галина подошла к двери и распахнула её настежь. — Ты едешь с ней.
— Что? — Виктор застыл с открытым ртом.
— Я подаю на развод. Завтра мои юристы свяжутся с тобой. Вещи свои заберешь потом, я сложу их в коробки и выставлю у консьержки. А сейчас — вон. Оба.
Антонина Павловна, тяжело дыша, двинулась к выходу. Проходя мимо Галины, она плюнула ей под ноги.
— Будь ты проклята, — прохрипела она. — Сдохнешь в одиночестве, никому не нужная, с кошками своими.
— Лучше с кошками, чем с такими крысами, как вы, — спокойно ответила Галина.
Виктор метался между кухней и коридором. Он смотрел то на мать, которая уже тащила свои баулы к лифту, то на жену, стоявшую несокрушимой скалой в дверях.
— Галя, я люблю тебя... — жалко пролепетал он. — Не делай этого. Куда я пойду?
— К Людочке, — жестко отрезала Галина. — У неё бедра широкие, места много. Иди, Витя. Мама ждет. Не заставляй её нервничать.
Она сделала шаг вперед, буквально вытесняя его на лестничную площадку. Виктор, спотыкаясь, попятился. Как только он переступил порог, Галина захлопнула тяжелую металлическую дверь.
Щелкнул замок. Один оборот. Второй. Третий.
Галина прислонилась лбом к холодной стали двери. С той стороны доносились приглушенные крики свекрови и жалкое бормотание Виктора, но эти звуки уже не имели значения. Они были прошлым.
Она медленно сползла по двери на пол, прямо на паркет, который теперь был свободен от уродливых половиков. В квартире пахло капустой и старым ядом, но сквозь этот запах уже пробивалась свежесть — она забыла закрыть окно на кухне. Галина глубоко вдохнула. Это был воздух свободы. Холодный, резкий, одинокий, но абсолютно, кристально чистый. Завтра она вызовет клининг. Завтра она начнет новую жизнь. А сегодня она просто посидит в тишине, наслаждаясь тем, что в её доме больше нет никого лишнего…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ