ПСИХОЛОГИЯ УЖАСА | РАССКАЗЫ

— Ты трогала синюю папку. Не вздумай отрицать, я вижу по пыли. Слой нарушен, а угол смещен ровно на три градуса относительно края полки. Игорь стоял в дверном проеме кухни, скрестив руки на впалой груди. Его лицо, обычно серое и невыразительное, сейчас напоминало застывшую маску инквизитора, нашедшего еретика. Свет дешевой люстры, в которой из трех лампочек горела только одна ради экономии, отражался в его очках, скрывая глаза. Это делало его похожим на слепого, который видит куда больше зрячих....

— Твоя мать хочет отметить юбилей в ресторане на сто персон, и ты сказал, что банкет оплачиваю я? Ты совсем совесть потерял? Я твою мать вижу раз в год, и она меня терпеть не может! Иди продавай свои часы и компьютер, если хочешь праздника! Я не нанималась кормить твою родню черной икрой и поить элитным коньяком! — возмущалась Наталья, услышав, как муж бронирует ресторан. Она замерла в дверном проеме, всё еще сжимая в руке мокрый зонт. С кончика спицы на ламинат капала грязная вода, собираясь в мутную лужицу, но Наталья этого не замечала...

— Ты что, совсем ослеп или притворяешься? — голос Валерии был низким, хриплым от усталости после десятичасового перелета, но в нем уже слышалось то зловещее скрежетание, которое обычно предшествует буре. Она стояла в прихожей, все еще сжимая ручку чемодана, и не делала ни шага вперед. Ноги, обутые в тяжелые осенние ботинки, приросли к коврику. Коврик, кстати, был не её. Вместо лаконичного черного прямоугольника, который она заказывала у дизайнеров полгода назад, под ногами распласталось нечто ворсистое, грязно-бежевое, с выцветшими цветами по краям...

— Виктор, постой. Есть разговор. Не для лишних ушей. Голос Валентины Игоревны прозвучал из полумрака тамбура так неожиданно, словно сработала старая мышеловка — резко, сухо и с противным лязгом. Соседка стояла, привалившись плечом к дверному косяку своей квартиры, и всем своим видом изображала носителя государственной тайны. На ней был застиранный халат с цветами, которые давно потеряли свой цвет от бесконечных стирок в дешевом порошке, а на ногах — стоптанные тапки с меховой оторочкой, напоминающей шкуру больной кошки...

— Антон, ну посмотри. Это же не просто соболь, это тортора. Оттенок такой, пепельный с сединой, самый писк сезона. На закрытой распродаже сейчас отдают за триста двадцать. Это даром, понимаешь? Просто даром! Марина сунула планшет практически в лицо мужу, перекрывая ему обзор ноутбука. На экране, в неестественно ярком студийном свете, модель куталась в меховое облако, которое стоило как хороший подержанный автомобиль. Антон даже не взглянул на картинку. Он аккуратно, двумя пальцами, отодвинул планшет...

— Я выгнала твою мать, потому что она выбросила всю мою косметику в мусорку! Она заявила, что я крашусь как клоун? Пусть командует в своей квартире! Я отобрала у неё ключи и выставила за порог! Если ты пустишь её обратно, я уйду сама! — кричала жена, пытаясь спасти остатки духов из ведра. Ксения стояла на коленях перед распахнутой дверцей кухонного шкафа, и её руки, обычно безупречно ухоженные, с идеальным маникюром, сейчас по локоть были погружены в чрево мусорного пакета. Воздух в тесной кухне был тяжелым, тошнотворным и сладким до головокружения...

— Ты отдал наши отпускные деньги своему отцу на новый гараж? Мы не были на море пять лет! Я пахала без выходных, чтобы вывезти детей на солнце, а ты решил, что папе нужнее место для его хлама? Пусть твой папа продает гараж и возвращает деньги, иначе ты поедешь жить к нему! — Вероника не кричала. Она цедила слова сквозь зубы, и от этого её голос звучал не громко, а страшно, как скрежет металла по стеклу. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках глянцевые буклеты турецких отелей. Яркая, сочная бумага, пахнущая типографской краской и несбывшейся мечтой, с сухим треском рвалась в её пальцах...

— Ты работаешь фотографом и снимаешь портфолио для моделей! Я видела эти фото! Почему она улыбается тебе в объектив? Да потому что ты с ними там спишь! Больше никаких съемок женщин! Иди фотографируй кирпичи или памятники! Или устраивайся сторожем на кладбище, там женских улыбок нет! — кричала жена, стоя над грудой осколков дорогой оптики. Звук, с которым профессиональный телеобъектив встретился с паркетом, был похож на хруст ломающейся кости — сухой, короткий и тошнотворный. Тяжелый тубус из магниевого...

— Что это за вонь? Ты опять сожгла ужин? Я же просил следить за огнем, — Сергей вошел в кухню, брезгливо морща нос и энергично размахивая рукой перед лицом, разгоняя сизый, едкий дым. Алла стояла у плиты, сжимая в правой руке массивные плоскогубцы с красными ручками. На столешнице, покрытой пленкой, которая от старости и влаги пошла пузырями, лежала отломившаяся пластиковая ручка регулировки газа — желтая, липкая от жира, с трещиной посередине. Сковорода чадила черным дымом, превращая куриное филе в безнадежные угольные кирпичи...

— Мясо доходит, Серёж, доставай бокалы, — Наталья вытерла руки вафельным полотенцем и окинула придирчивым взглядом стол. — Надеюсь, твоя мама сегодня в настроении? Я, честно говоря, с утра уже валерьянку пила, чтобы не реагировать на её выпады. Пятая годовщина всё-таки, хочется по-человечески посидеть. — Наташ, ну перестань накручивать. Она поздравит, поест и уедет. Я же просил её быть тактичной, — Сергей подошел к жене, обнял её за плечи, чувствуя, как напряжена её спина под тонкой тканью праздничного платья...

— До свадьбы ты клялся, что хочешь детей! А теперь говоришь, что ты всё обдумал ещё раз и не готов к детям? Ты пять лет крал мое время, надеясь, что я передумаю? Это подло! Я найду мужчину, который не врет мне в лицо ради удобного быта! Ольга произнесла эти слова не громко, не срываясь на визг, но каждый звук падал в пространство гостиной тяжелой свинцовой дробью. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руке плотный конверт из клиники репродуктологии. Бумага уже успела стать влажной от её ладони. Внутри...

— Твоя мать привела на наш семейный ужин твою бывшую девушку! И ты сидел и мило болтал с ней! Твоя мамаша сказала, что Светочка готовит борщ лучше меня! Так иди и живи со Светочкой! Выметайся из-за стола вместе со своей мамочкой и ее протеже! Я не собираюсь терпеть унижения в собственном доме! Вероника не кричала. Она произнесла это тем самым тоном, которым объявляют посадку на отмененный рейс — сухо, информативно, глядя прямо в переносицу мужу. В руке она сжимала льняную салфетку, скручивая её в тугой жгут, но это было единственным проявлением нервозности...