Ох, и денек тогда выдался в нашем Заречье... Ноябрь у нас - старик ворчливый. Земля уже застыла, кочками взялась, а снега всё нет, только ветер свистит в пустых гнездах да туман по низинам ползет, густой и липкий, как кисель.
Сидела я в медпункте, перебирала карточки, а на душе кошки скребли. Неспокойно как-то было. Тишина такая, что слышно, как ходики на стене жизнь отсчитывают: тик-так, тик-так... Вдруг калитка - и-и-ик! Жалобно так, будто кто наступил на больное.
Гляжу в окно: стоит у забора женщина. Маленькая какая-то, ссутуленная, в пальтишке коротком. Держится за штакетину, а саму качает, как былинку на ветру. Я только фуфайку на плечи набросить успела, выбегаю - а она уже на колени оседает.
Подхватила я её, а она легкая, одни косточки. Втащила в тепло, усадила к печке. Она платок с лица сбросила, и я обмерла. Батюшки, Даша Соколова! Тридцать лет её в деревне не видели, как уехала в город за легким счастьем, так и поминай как звали.
Даша прижала к губам платок, заходясь в сухом, надрывном кашле. И такая в её глазах была пустота, такая бездонная пропасть одиночества, что у меня внутри всё оборвалось. Живого места на человеке не осталось, одна тень.
- Семёновна, - шепчет, а сама надышаться не может. - Ты не гони... Я только погреться. Видно, застудилась я на вокзалах-то. Пневмония у меня, врачи говорили, запущенная... Да и бог с ней. Домой вот пришла.
Я слушала её хрипы, а перед глазами - лето тридцатилетней давности.
Дашка тогда была - огонь-девка! Коса русая в руку толщиной, смех на всю улицу. И сестра её, Марья, такая же статная. Жили душа в душу, пока беда не пришла. Матушка их, покойная тётя Поля, долго болела. И вот когда час её пришёл, Дашки в деревне не было - в городе она тогда крутилась, за красивой жизнью погналась. .
Марья одна мать дохаживала. Ночами не спала, судна выносила, за руку держала, когда та в бреду кричала. А Даша приехала только на сороковины. И не просто приехала, а с претензией: мол, дом материнский продать надо, деньги поделить.
Марья тогда, помню, на крыльцо вышла, бледная как полотно. Схватила ведро с ледяной водой и плеснула сестре под ноги.
- У тебя, - говорит, - совести нет, так и дома здесь больше нет. Ты мать живую бросила, а мёртвую грабить пришла? Уходи, Дашка. Нет у меня больше сестры.
Даша тогда и уехала. И тридцать лет - ни звука. Словно река между ними пролегла, и моста никто строить не захотел. А теперь вот она - сидит, в печку смотрит, а в груди у неё всё свистит и клокочет. Забытая всеми, израненная жизнью.
Уложила я Дашу в смотровой, накрыла двумя одеялами. Сама всю ночь не спала, банки ставила, отвары варила. Дыхание у неё было тяжелое, рваное, будто она в гору крутую лезет и никак на вершину не взойдет.
Утром, чуть свет, пошла я к Марье. Прихожу, а та во дворе порядок наводит. Всё у неё справно: дрова в поленнице один к одному, дорожки расчищены. Увидела меня, губы поджала. Видать, уже сорока на хвосте принесла, кто у фельдшера в гостях.
- Чего пришла, Семёновна? Если по душу той, что в медпункте - разворачивайся. Нет у меня для неё ни места, ни жалости. - Я тридцать лет назад всё сказала. У меня сердце отболело и коростой покрылось.
- Ох, Марья, - вздохнула я, и так мне горько стало. - Короста-то твоя - она ведь не от силы, а от горя. Ты глянь на себя: в доме чистота, а тепла нет. Дашка-то не за домом пришла, а за прощением.. Ей дышать нечем, Марья. Пневмония её гложет, застарелая, злая. Она как свечка догорает. Неужто ты её в землю в этой злобе проводишь? Подумай, ведь одна кровь...
Марья только желваками поиграла. Руки в кулаки сжала так, что костяшки побелели, и зашла в дом, дверью скрипнув. Я постояла, посмотрела на запертую дверь и поплелась назад. Тяжело это, милые мои, когда обида старее и крепче, чем любовь.
К вечеру Даше стало совсем худо. Лихорадка её закрутила, щеки горят, а руки ледяные. Она металась по подушке, ловила воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.
- Марьюшка... - бредила она. - Гляди, мама яблок принесла... Большие какие, сладкие... Марья, не беги так быстро, я не успеваю...
Я сидела рядом, обтирала ей лоб, а у самой сердце в пятки уходит. Вдруг слышу - в сенях шаги. Тяжелые, уверенные. Дверь отворилась, и впустила в комнату облако морозного воздуха.
На пороге Марья. Стоит, платок на груди смяла. Посмотрела на сестру - и враз как-то осела, постарела. Увидела эти тонкие, как веточки, руки, эти ввалившиеся глаза... И всё её упрямство, вся злоба вековая рассыпалась, как старая труха.
Марья подошла, рухнула на колени перед кроватью. Схватила Дашину руку, прижала к своей щеке.
- Дашка... - завыла она, тихо так, по-бабьи. - Прости ты меня... Прости, сестренка... Живи только, слышишь? Хочешь, дом забирай, хочешь - всё забирай, только не бросай меня одну на этом свете!
Я вышла на крыльцо. Небо к ночи расчистилось, звезды высыпали, яркие, колючие. И такая тишина над Заречьем встала, будто сама земля дыхание затаила, давая им двоим договориться. Смотрю на звезды и думаю: Господи, сколько же мы времени тратим на то, чтобы быть «правыми», а смерть придет - и всё окажется таким мелким, таким ненужным. Только любовь и останется, если успеем её спасти.
Ночь была длинная, как вечность. Мы с Марьей по очереди у кровати сидели. Я всё боялась, что Дашино сердце не выдержит, уж очень ниточка тонкая была. Но, знаете, милые мои, видно, чудо в ту ночь над Заречьем пролетело.
К утру кризис миновал. Даша открыла глаза - ясные, чистые. Увидела Марью, которая заснула прямо у её ног, приткнувшись головой к одеялу. Слабая улыбка тронула её сухие губы. Она потянулась рукой и тихонько коснулась сестриных волос.
Марья вскинулась, глянула на неё.
- Дашка?
- Марьюшка... - прошептала та. - Ты здесь... Мне такой сон снился, будто мы маленькие, на речке... И вода такая теплая...
Они обнялись и заплакали. Тихо так, без надрыва, будто вместе с этими слезами всё горькое, всё злое из них выходило. Я стояла в дверях, смотрела на них и чувствовала, как у меня самой в груди теплеет.
И ведь что удивительно - пошла Даша на поправку. Врачи в городе, небось, глазам бы не поверили. А я знаю: это её родная земля лечить начала. И Марьино прощение, которое сильнее любого лекарства оказалось.
Через неделю Марья её к себе забрала, в тот самый материнский дом. Я к ним заходила каждый день. Смотрю - сидят на завалинке, в один платок закутанные, чай пьют. Даша потихоньку ходить начала, щеки порозовели.
Прошло три года. Наступил июль - самая макушка лета. В Заречье в это время воздух такой густой, хоть ложкой ешь: пахнет скошенным клевером, теплой пылью и спелой земляникой.
Иду я как-то по деревне, сумка фельдшерская плечо оттягивает. Солнышко печет, кузнечики в траве надрываются. Прохожу мимо дома Соколовых. Батюшки, красота-то какая! Забор Марья в синий цвет выкрасила, ставни белые, как сахар. А в саду - верите ли? - та самая яблоня, что тридцать лет сухостоем стояла, вдруг ожила. Стоит, усыпанная мелкими зелеными плодами, листвой шумит.
Слышу - смех во дворе. Заглядываю: сидят сестры на завалинке. Марья клубнику перебирает, а Даша варенье в тазу мешает. Запах на всю улицу - сладкий, солнечный, домашний. Даша-то как расцвела! Щеки розовые, платок чистенький, в глазах свет тихий.
- Семёновна! - кричит Даша. - Заходи, чай пить будем! Пенки с варенья снимать пора!
Присела я к ним. Пью чай из граненого стакана, смотрю, как шмели над тазом с вареньем кружат. И так мне на душе стало покойно, милые мои. Будто и не было тех тридцати лет разлуки, будто всё так и должно было быть.
- Знаешь, Семёновна, - говорит Даша, - я ведь, когда в городе жила - ни вкуса, ни запаха не помнила. Всё бежала куда-то. А здесь... Выйду утром на крыльцо: роса на траве блестит, петухи кричат, туман над рекой... И чувствую - живу. По-настоящему живу.
Мы сидели долго, до самого заката. Смотрели, как коров с пастбища гонят, как пастух кнутом щелкает. Пыль над дорогой золотистая стоит в лучах солнца. В каждом дворе - дымок из трубы, в каждом окне - жизнь.
Вот и думаю я, глядя на них: а ведь у каждого в жизни есть такая незаживающая рана - человек, которого мы вычеркнули, дверь, которую захлопнули в сердцах. И живем годами, кутаясь в свою правоту, а ведь жизнь - она короткая, как вздох. И так важно успеть сказать «прости» и сесть вот так, на солнышке, с кружкой чая.
Если по душе пришлась история - заходите еще, подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.