Началось всё это давно, лет тридцать назад, а то и поболе. Жила у нас в селе Вера - женщина видная, статная. Растила она одна дочку свою, Вику. И вот, решила Вера сойтись с Петром.
Петр-то мужик был хороший, работящий, да с горем за плечами. Вдовец он. Первая жена у него ушла при родах, сгорела как свечка, оставив на руках крохотную Дашутку. Так он с ней и жил, пока Веру не встретил.
Вот так и съехались они в один дом: Вера с родной дочкой Викой и Петр со своей сироткой Дашей. Девчонки-то ровесницы были, обеим по шесть лет тогда стукнуло.
Казалось бы, живи да радуйся: полная семья теперь, две дочки растут. Но не зря в народе говорят: мачеха добрая только в сказках бывает...
Время шло, девочки подрастали, в школу пошли. И чем старше они становились, тем страшнее было смотреть на то, что в доме творится.
Помню, пришла я к ним как-то зимой. Девчонкам тогда уже лет по десять было, в третьем классе учились. Захожу в избу, чистота - аж глаз режет.
Вика, дочка родная, сидит за столом, в альбоме рисует фломастерами яркими. А Даша... Эх, сердце моё тогда сжалось. Сидит девчушка в углу, на маленькой скамеечке, и картошку чистит. Целое ведро перед ней стоит! Ручки тоненькие, пальчики красные от холодной воды, ножик для неё великоват, того и гляди порежется.
- Вера, - говорю я тогда, стараясь голос мягким держать, - ей же в школу завтра, уроки бы поучить, а не картошку ведрами чистить.
Вера тогда зыркнула на меня, как рублем одарила. Глаза у неё были красивые, черные, но холодные, как прорубь в крещенский мороз.
- Успеет, - отрезала она, вытирая руки о передник. - Труд из обезьяны человека сделал. Моя Вика - девочка слабая, ей врачи покой прописали, у неё головные боли. А эта... эта здоровая, как кобылка, на ней пахать можно. Нечего её баловать. Ишь, защитница нашлась. Ты, Семеновна, делай свое дело - коли укол, да иди с Богом.
Я тогда промолчала. А что скажешь? В чужой монастырь со своим уставом не лезут. Только вот Даша на меня посмотрела... Знаете, такой взгляд у детей бывает, когда они уже всё про эту жизнь поняли, но надежду еще не потеряли. Глаза большие, серые, как небо осеннее, и в них такая тоска немая, что хоть плачь. Не злоба, нет. Именно тоска. И вопрос: «За что?».
Так они и росли. Вика - как цветок оранжерейный. Ей - лучшие куски за столом. «Кушай, Викуля, тебе витамины нужны». Ей - новые сапожки, как только мода поменялась. Ей - поездки в город, в парк. А Даше - «Поди, свиньям дай», «Полы помой, да чтоб блестели», «Чего уставилась? Донашивай пальто, оно еще крепкое, подумаешь, рукава коротки».
Петр, отец-то, пытался было заступиться. Мужик он был неплохой, но мягкий, как воск. Вера его под каблуком держала крепко. Чуть что он слово скажет - она в крик, в слезы, за сердце хватается: «Я твоей сироте ночи посвящаю, кормлю-пою, а ты попрекаешь?!». И он замолкал. Уходил в сарай, курил там одну за одной. Виноватым себя чувствовал. А Даша всё понимала. И жалела отца.
Бывало, бегу я мимо их двора вечером, уже темно, все нормальные дети дома сидят, телевизор смотрят. А Даша на огороде, сорняки полет. Спина дугой, комары грызут, а она не разгибается.
- Дашенька, - окликну через забор, - ты чего ж в потемках-то?
Вздрогнет, выпрямится, улыбнется так робко:
- Да вот, теть Валь, мама сказала, пока грядку не закончу, спать не ложиться. А тут немного осталось, я быстро.
«Мама»... Она её мамой звала. Всегда. Даже когда та её шпыняла при людях. Даже когда на выпускной Вике купили платье атласное, туфли на каблуке, прическу в райцентре сделали. А Даше Вера сунула свое старое платье, перешитое: «На, носи, материал добротный, сейчас такого не делают». Платье-то добротное, да фасон старушечий, и цвет - как у жухлой травы.
Стояли они на линейке. Вика - королева, вся сияет, нос кверху. И Даша - скромная, тихая, будто тень. Но знаете, что удивительно? Парни-то деревенские, да и учителя, всё больше на Дашу смотрели. Было в ней что-то такое... светлое. Не в одежде дело, ой, не в одежде. Душа у неё светилась. Чистая, не озлобленная.
Время - оно ведь как вода в нашей речке: течет, не остановишь, и берега подмывает. Помер Петр. Сердце не выдержало. Упал прямо в поле, у трактора.
Для Даши это был удар страшный. Единственная защита ушла, единственная родная душа. Вера на похоронах голосила так, что вороны с деревьев слетали. А Даша стояла молча, белая как мел, только губы кусала до крови, чтобы не зарыдать.
После похорон Вера совсем с цепи сорвалась.
- Вон из дома! - кричала она, когда сорок дней отметили. - Тебе тут ничего не принадлежит! Дом на меня записан! Иди куда хочешь, нахлебница! Вике учиться надо, в институт поступать, деньги нужны, а я тебя кормить не обязана!
И Даша ушла. Собрала свой чемоданчик фанерный, старый, положила туда пару книг, фотографию отца, да и пошла на автобус.
Я её тогда встретила на остановке. Дождь моросил, мелкий такой, противный.
- Куда ж ты, деточка? - спрашиваю.
- В город, тетя Валя. В медучилище попробую. Или на завод. Проживу. Вы за мамой... за тетей Верой приглядывайте, ладно? У неё давление скачет.
Я тогда чуть не заплакала. Её выгнали, как собаку, а она: «Приглядывайте, у неё давление». Святая простота...
Уехала Даша. И словно сгинула. Писем не писала, не приезжала. Только раз в месяц, как часы, почтальонка наша, Нюрка, приносила Вере перевод денежный. Небольшой, но стабильный.
- От кого? - спрашивала Вера, поджимая губы.
- От Дарьи Петровны, вестимо, - отвечала Нюрка. - Больше некому.
Вера деньги брала. Не брезговала. Складывала в кубышку - всё для Викули.
А Викуля тем временем в городе «училась». То на одном факультете, то на другом. Приезжала редко, всё больше денег просила.
- Мам, мне на курсы надо. Мам, мне сапоги нужны, там в обносках не ходят. Мам, мне на квартиру добавить надо.
И Вера отдавала. Всё отдавала. Корову продала - Вике на машину. Паи земельные сдала за копейки, лишь бы сразу наличные получить - Вике на отпуск в Турции. Сама ходила в стоптанных калошах, пальто десять лет не меняла, ела пустую кашу, но доченьке - всё самое лучшее.
- Моя Вика в люди выбилась, - хвасталась она на почте, получая очередной перевод от Даши (который тут же отсылала Вике). - Она у меня в офисе работает, начальница большая! Не то что эта... неблагодарная. Ни слуху, ни духу.
Мы, бабы, слушали, кивали, а про себя думали: «Ох, Вера, слепая ты курица. Греешь змею на груди...»
Так прошло лет десять, а может и больше. Постарела Вера, сдала сильно. Ноги ходить перестали, палочкой обзавелась. Характер стал еще хуже - желчная, ворчливая, всех соседей извела придирками.
И вот однажды, в январе, как сейчас помню, ударили морозы лютые.
Бежит ко мне соседка Веры, баба Люба, стучит в окно, сама запыхалась, платок сбился.
- Семеновна! Беда! У Веры дым из трубы не идет вторые сутки! И свет не горит! Я стучала - не открывает, а дверь-то изнутри не заперта вроде, собака воет...
Я, в чем была, накинула тулуп, схватила чемоданчик свой - и бегом. Бежать недалеко, через два дома, но пока по сугробам пробралась, думала сама упаду.
Захожу в дом... Батюшки... Холод - как в склепе. Изо рта пар идет. На окнах ледяные узоры в палец толщиной. А тишина такая, что в ушах звенит.
- Вера! - кричу. - Вера Петровна!
Слышу - стон слабый из спальни. Забегаю. Лежит она на кровати, поверх одеяла старая шуба наброшена, вся дрожит. Лицо перекошено, губа отвисла, глаз один не закрывается. Инсульт. И, видать, давно лежит. Под себя сходила, запах тяжелый, смрадный. Вода в кружке на тумбочке в лед превратилась.
Я кинулась к ней. Давление замерила - зашкаливает, пульс - нитевидный. Укол сделала. Звоню в диспетчерскую, кричу, требую машину.
А мне диспетчер усталым голосом отвечает:
- Семеновна, не кричи. Единственная бригада в Ольховке, в овраг их снесло, мост передний полетел. Трактор за ними ушел, когда вытащат - не знаю. А вторая машина в райцентре на ремонте. Ждите утра, или ищите частника.
- Вера, ты меня слышишь? - спрашиваю.
Она мычит что-то нечленораздельное, здоровой рукой пытается за мою руку ухватиться. В глазах - страх животный. Страх смерти и одиночества.
- Сейчас, - говорю, - сейчас я Вике позвоню. Дочь ведь, примчится, поможет. Или машину наймет, увезет тебя в город, в платную палату.
Нашла я её телефон в записной книжке, что у телефона стационарного лежала. Набираю. Гудки идут длинные, равнодушные. Наконец, ответила. Голос звонкий, музыка на заднем фоне играет, смех.
- Алло? Кто это?
- Виктория? Это Валентина Семеновна, фельдшер из Заречья. Беда у нас. Мать твоя с инсультом лежит. Плохая совсем. Дом выстыл, она не ходит, речь отнялась. Приезжать тебе надо, срочно. Уход нужен, я одна не справлюсь, у меня весь участок на руках.
Тишина в трубке. Только музыка играет: «Тыц-тыц-тыц». Потом голос Вики, уже без смеха, но какой-то... колючий, раздраженный:
- Валентина Семеновна, вы с ума сошли? Куда я поеду? У меня отчетный период, на работе завал. И вообще, у меня билеты на отдых через два дня, путевка горит!
У меня аж дар речи пропал.
- Вика, - говорю, и голос дрожит, - ты не поняла. Мать умирает. Она в холодном доме лежит, под себя ходит.
- Слушайте, - перебивает она, - не нагнетайте. Вы же врач, вот и лечите. Сдайте её в больницу. Или в дом престарелых оформите, я доверенность потом пришлю. Денег могу скинуть на карту, наймите там какую-нибудь алкашку местную, пусть горшки выносит. Мне сейчас некогда, правда. Всё, мне звонят по второй линии.
И гудки. Короткие, частые. Как гвозди в крышку гроба.
Я стою, трубку держу, а у самой руки трясутся. Смотрю на Веру. А она всё слышала. Телефон-то громкий, старый аппарат.
Лежит Вера Петровна, и по щеке, по той стороне, что парализована, слеза катится. Медленно так, тяжело. И в этом взгляде столько горя, столько боли... Не физической, нет. Душа у неё в этот момент ломалась. Рушился весь её мир, который она себе придумала. Любимая дочка, ради которой она жила, которую боготворила, предала её ради путевки.
- Вот так, Вера, - прошептала я, садясь рядом на табурет. - Вот ведь как бывает...
Что делать? Затопила я печь. Кое-как нашла дрова сухие. Баба Люба бульон принесла куриный. Весь день я с ней просидела. Но мне уходить надо, у меня еще вызовы, люди ждут. А оставить её одну - смерть верная.
Наступил вечер. За окном метель воет. Сижу я при свече (электричество, как назло, вырубили от ветра), думаю: кому звонить? В соцзащиту? Так выходные. В район? «Скорая» застряла где-то у Ольховки.
Вдруг слышу - гул мотора. Неужто «Скорая» пробилась?
Выглядываю в окно. Нет, не «буханка» медицинская. Вижу - ползет по нашей улице большой черный джип. Остановился у ворот.
Дверь открывается, и входит женщина. В пуховике добротном, шапке. Лица не видно - шарфом замотана.
Раздевается в сенях, быстро, по-деловому. Заходит в комнату.
Я прищурилась... Даша!
Господи, глазам не поверила. Повзрослела, похорошела, статная стала. Только глаза те же - серые, глубокие.
- Тетя Валя - говорит. - Мне баба Люба позвонила. Сказала, беда.
Даша не стала спрашивать «что случилось», не стала охать и ахать. Сняла шапку, волосы поправила.
- Даша, - спрашиваю я, - да как же Люба тебя нашла-то? Ты ж номера не оставляла, сто лет тебя в деревне не видели!
Даша грустно так улыбнулась, уголки глаз опустились:
- А я, теть Валь, бываю тут. Раз в год, в день папиной смерти. Приезжаю на кладбище, приберусь, посижу и назад, пока автобус ходит. В дом не захожу, чтоб... чтоб скандала не было. А прошлой весной баба Люба меня там, у оградки, и застала. Разговорились. Она жаловалась, что одиноко ей. Ну я ей свой номер и написала на клочке бумаги. Сказала: «Если совсем худо будет или с домом отцовским что случится - звоните, баба Люба». Вот она и позвонила.
Даша подошла к кровати.
Вера увидела её - и замерла. Глаз здоровый расширился, в нем ужас плещется. Стыд. Она ведь её выгнала, прокляла почти. А теперь лежит перед ней - беспомощная, в грязи, жалкая.
Даша посмотрела на неё. Долго смотрела. Я думала - сейчас скажет что-то. Упрекнет. Имеет право ведь! Вспомнить всё: и картошку ту ледяную, и платье с чужого плеча, и как из дома вышвырнула. Я бы, грешным делом, может и не сдержалась бы.
А Даша молча сняла свитер, закатала рукава рубашки.
- Тетя Валя, вода горячая есть?
- Есть, - говорю, - на печке бак согрелся.
Она взяла таз, тряпку чистую, мыло. Подошла к Вере.
- Ну что, - говорит тихо, но твердо, - давай мыться будем. Негоже так лежать.
И начала её обтирать. Бережно, аккуратно. Как ребенка малого.
Вера попыталась отвернуться, замычала, слезы ручьем. Стыдно ей, ох как стыдно! Перед нелюбимой, перед той, кого за человека не считала.
- Тише, тише, - приговаривала Даша, переворачивая грузное тело, меняя мокрые простыни на сухие. - Сейчас легче станет. Сейчас чистенько будет. Вот так... Потерпи немного.
Я смотрела на это, и ком в горле стоял. В избе пахло не только лекарствами и болезнью, но и чем-то забытым... Милосердием, что ли?
Даша вымыла её. Переодела в чистую сорочку. Расчесала седые спутанные волосы. Сменила наволочку. Потом села на край кровати и начала кормить её бульоном с ложечки.
- Открывай рот. Давай. Тебе силы нужны.
Вера глотала, давилась слезами, но ела. А потом, когда Даша вытирала ей подбородок полотенцем, Вера вдруг схватила её руку своей здоровой рукой. Сжала так сильно, что костяшки побелели.
Она пыталась что-то сказать. Язык не слушался, звуки выходили рваные, мычащие. Но мы поняли.
- Пр... Про... Прос... ти... - выдавила она из себя. - До... чка...
Слово «дочка» прозвучало впервые за тридцать лет. Хрипло, страшно, но прозвучало.
В комнате повисла тишина. Только ходики на стене тикают, да дрова в печи потрескивают.
Даша замерла. Я видела, как дрогнули её плечи. Как она опустила голову.
Что у неё в душе творилось? Вспомнила ли она свое детство безрадостное? Обиды свои горькие? Наверное. Память-то не сотрешь.
Но она подняла глаза. Посмотрела на эту старую, разбитую женщину, которая всю жизнь её ненавидела. Погладила её по сухой, морщинистой руке.
И сказала просто, без пафоса, тихо так:
- Бог простит, мама. Спи. Я здесь. Я никуда не уйду.
И Вера закрыла глаза. Впервые за эти дни она уснула спокойно, не всхлипывая во сне. Дыхание выровнялось.
Я вышла в сени, чтобы не мешать. Села на лавку.
Смотрю я на звезды в морозном небе и думаю: вот ведь как жизнь повернулась. Родная кровь оказалась водицей мутной, а чужая - роднее всего на свете.
Вика, в которую душу вкладывали, как в копилку бездонную, сейчас чемоданы пакует в теплые края, мать живую хороня. А Даша, которую пинками гнали, вернулась и греет ту, что её морозила.
Откуда в людях берется такая сила? Такое сердце огромное, что в нем для обиды места не остается, только для любви? Не знаю. Может, это и есть то, что нас людьми делает.
Вера прожила еще полгода. Даша её не бросила. Забрала к себе в город, выходила, на ноги поставила, насколько это возможно было. Даже Вика потом объявилась, когда узнала, что мать дом на Дашу переписала. Скандалила, судами грозила. Но это уже совсем другая история...
Вот я и думаю теперь, дорогие мои... Мы часто копим обиды, носим их в себе годами, лелеем, как драгоценность, тяжесть эту таскаем. А стоит ли? Ведь жизнь - она такая штука, может так повернуться, что тот, кого мы обидели, станет единственным, кто подаст стакан воды в последний час, а тот, на кого мы молились, перешагнет через нас и пойдет дальше.
Если по душе пришлась история - заходите еще, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам. Для меня каждая ваша подписка - как кружка горячего чая в долгий зимний вечер. Очень жду вас.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый знак внимания - за лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.