Записки сельского фельдшера

Я вам сегодня про Нину и Олесю расскажу. Девчонки наши, зареченские. Выросли на моих глазах. Где одна - там и другая, косичка в косичку, смех в унисон. Нина - она как яблонька в цвету: светлая, румяная, вся светится изнутри. А Олеся - как тень от этой яблоньки: тихая, незаметная, всегда чуточку позади. Смотришь на них, и сердце радуется - вот ведь дружба какая, не разлей вода. А потом случилась любовь. У Нины. Вернулся в Заречье наш парень, Павлик Соколов. Мы его еще мальчишкой помнили, как он с...

Есть у нас в Заречье два дома, стоят бок о бок, забором не разделены, а между ними будто ледяная стена выросла. В одном доме живет Григорий Еремеев с женой своей, Натальей. А второй дом, родительский, пустой стоял лет двадцать, окна как слепые глаза на мир глядели. И вот в этом-то и вся соль. Григорий - мужик правильный, кряжистый, как старый дуб. Землю любит до исступления, руки у него золотые, а характер - кремень. Слово его - закон. А младший брат его, Дмитрий, был совсем другой. Легкий, мечтательный, с ветром в голове...

Ох, и ночка тогда выдалась… Ветреная, беспокойная. Ветер в старой яблоне под окном так и завывал, будто душа чья-то неприкаянная плакала. Я уж было задремала под тиканье ходиков, как вдруг скрипнула калитка - тихо так, виновато. А следом и в дверь мою постучали. Негромко, будто боялись потревожить. Сердце у меня сразу в узелок завязалось. Ночные гости в деревне - это всегда к беде или к хвори великой. Я накинула халат, зажгла свет в сенях. На пороге стояла Зинаида, доярка наша. Стояла, ссутулившись, в одной кофтенке поверх ночной рубахи, а на дворе-то уже октябрь дышал холодом...

Помню, как сейчас, тот июльский денек. Солнце припекает так, что даже мухи сонные летают, а в воздухе стоит густой дух медоносов и пыльной дороги. Дверь моего медпункта тихо скрипнула, и на пороге появилась Любочка, наша новая жительница. Горожанка, художница. Вместе с мужем своим, Андреем, купили они старый дом Захаровых на краю села, у самого леса. Тихие такие, приветливые. Он что-то там с деревом мастерит, а она картины пишет. Вошла она, а сама не своя. Лицо бледное, глаза на мокром месте, а в руках держит букетик… только не из цветов, а из полыни горькой да чертополоха...

Есть в нашей деревне души, милые мои, что похожи на заброшенные колодцы. Снаружи глянешь - крапива да бурьян, а заглянешь внутрь - а там, в темноте, вода живая, студеная. Вот и Григорий наш таким «колодцем» стал. А ведь когда-то был не человек - песня! Руки золотые, из простого полена мог птицу вырезать - вот-вот вспорхнет. Дом его, как шкатулка резная, весь в узорах, наличники - загляденье. А жена его, Верочка, была ему под стать - светлая, смешливая. Жили душа в душу. А потом беда пришла, откуда не ждали...

Помню тот вечер, будто вчера было. Август уже на исходе, яблоки в садах налились, пахнет прелой листвой и дымком. Прибегает ко мне Дарья, сама не своя, платок на затылке сбился, а глаза полные тревоги. - Семёновна, - шепчет, а губы не слушаются, - дай чего-нибудь сердечного. Любка моя приезжала. Любка - это дочка ее единственная. Уехала в город лет семь назад за счастьем большим, да так, видать, и не догнала. Приезжала редко, словно гостья дорогая, а тут вдруг без звонка, без предупреждения. - Привезла Ваську, - продолжает Дарья, комкая в руках краешек старенького халата...

Живет Авдотья Никифоровна через два двора от моего медпункта. Вдовеет уже лет двенадцать, как схоронила своего Митю. Ей уж за семьдесят перевалило, а спина прямая, как струнка, будто и не думает перед годами кланяться. Лицо у неё - будто печёное яблочко, всё в сеточке морщин у глаз. А глаза… глаза светло-карие, тёплые, смотрят так, будто всю твою подноготную видят, но не осуждают, а жалеют. А руки у неё - это целая история. Карта её жизни. Узловатые, с загрубевшей от земли и воды кожей, но когда...

Живет у нас у старой плакучей ивы, Людмила Петровна. Всю жизнь в колхозе, на свекле да на картошке, спины не разгибала. Одна троих ребятишек подняла, муж ее, Федор, рано ушел от болезни. Дети выросли, разлетелись по городам, как птенцы из гнезда. А она осталась одна в опустевшем доме, где только старые ходики на стене отсчитывают ее одинокие дни. Зайду к ней, бывает, давление померить, а она все хлопочет, суетится. - Да ты присядь, Семёновна, отдохни. Вот, пирожки с капустой, только из печи. И сама сядет напротив, руки свои, натруженные, на колени сложит и молчит...

Каждый вечер, как часы, мимо моих окон проходят двое. Иван да Марья, Ковалевы наши. Ему уж восьмой десяток разменяли, и ей ненамного меньше. Идут неспешно, под ручку, к речке. Он - высокий, хоть и сутулый уже, в своей вечной кепке, а она - маленькая, сухонькая, в цветастом платочке. Идут и молчат больше. А зачем им слова? Они за свои полвека вместе уже все друг другу без слов сказали. Смотришь на них - и сердце радуется. Живут душа в душу, друг за дружку горой. Ваня свою Марьюшку иначе как «солнышко мое» и не зовет...

В тот день ко мне пришла самая лучезарная женщина нашего Заречья, чтобы попросить о самом страшном. Зоя всегда была как солнышко - улыбчивая, легкая, с ямочками на щеках. Двое деток у нее, погодки - Петр и Дарья. Вырастила их одна, муж сгинул где-то на заработках еще в девяностые. Она за всех была: и за мать, и за отца, и за подружку. Работала почтальоном, знала каждую тропку, каждую калитку. И вот, это солнышко пришло ко мне в хмурый октябрьский день, когда дождь плакал по стеклам, и само вошло в кабинет, будто тень...

Тишина в тот день в Заречье стояла такая, что слышно было, как яблоко в саду у соседки с ветки упало. И вдруг эту тишину, как ножом, полоснул рев мотора. Машина чужая, городская, блестящая, низко к земле припала, будто зверь какой-то. Остановилась у дома Галины Ивановой, самой тихой и гордой женщины в нашем селе. Хлопнула дверца, и вышел из машины ее сын, Саша. Не приезжал с самой Пасхи, а тут нагрянул, как гроза в ясный день. Я в окошко своего медпункта гляжу, а у самой душа не на месте. Вижу, как Галя на крыльцо вышла, платочек на голове поправляет, а в лице ни кровинки...

В тот день дверь моего медпункта распахнулась так, будто ее не рукой толкнули, а ногой вышибли. Я аж подскочила, пузырек из рук чуть не выронила. А на пороге - Нина, дочка Варвары нашей. Стоит, грудью воздух хватает, как рыба, выброшенная на берег, а в глазах - не слезы, нет, а чистое пламя. - Семёновна! - кричит, а сама вся красная, глаза мечут молнии. - Вы только скажите, это ж не по-людски совсем! Мать родная так поступает? Я на нее смотрю, а у самой сердце зашлось. Знаю я эту семью, как свои пять пальцев...