Записки сельского фельдшера

Живет у нас Лида. Вдова, уж лет десять как мужа схоронила. Женщина она тихая, светлая, слова поперек никому не скажет. Дом у нее крепкий, ставни резные, да только радости в нем давно нет. Дети разъехались, навещают редко, всё дела у них, всё заботы. А Лида всё вяжет свои пуховые платки, спицы в руках так и мелькают. Сидит у окошка, петли считает, а сама всё на дорогу поглядывает. Глаза у нее такие… знаете, как осеннее небо перед долгим дождем - блеклые, усталые. По вторникам к нам, недалеко от медпункта, автолавка приезжает...

Веру нашу в деревне все знают. Баба она видная, статная. Шаг чеканит - земля гудит. Всегда улыбчивая, всегда приветливая: сумочку свою холщовую через плечо перекинет и пошла по дворам пенсии да письма разносить. Только вот в избу к себе она никого не пускала. И в сердце тоже. Замок там висел пудовый, ржавый от выплаканных когда-то слёз. А ведь помню я её совсем девчушкой, тонкой да звонкой. Росла она в доме строгом, зажиточном. Отец её, покойный ныне, нраву был крутого, тяжелого. Шаг вправо, шаг влево - наказание...

Жили у нас в Заречье две сестры - Зоя да Варвара. Девки видные, статные, только судьбы у них разные вышли. Зое, старшей, уж тридцать пятый годок шел. Она у нас на ферме работала. Строгая такая, коса всегда туго заплетена, взгляд прямой, неулыбчивый. Засиделась она в девках. Все ждала своего, настоящего, чтобы раз и на всю жизнь. А Варвара, младшая, двадцати восьми лет от роду, в нашем детском садике воспитательницей трудилась - всё с малышней деревенской нянчилась. Варвара была замужняя, только...

Помню вторник тогда был. Ждала я, когда автолавка подъедет, хлеба свежего привезет. Сижу, значит, карточки перебираю, ходики на стене тикают: тик-так, тик-так. Умиротворение. И вдруг дверь моего медпункта распахивается так, что петли жалобно взвизгнули. На пороге стоит Татьяна. Наша Таня, бывшая заведующая сельской почтой. Батюшки! Я её такой отродясь не видела. Таня у нас баба статная, гордая. Спина всегда прямая, как струна натянутая, ни одна волосинка из-под пухового платка не выбьется. Взгляд строгий, хозяйский...

В тот промозглый апрельский день, когда снег уже сошел, но земля еще дышала ледяной сыростью, дверь моего медпункта распахнулась так резко, что старенькие ходики на стене вздрогнули. На пороге стояла Катерина. Работала в столовой при колхозе. Женщина статная, крепкая, руки всегда теплые, дрожжевым тестом пахнут. А тут смотрю - стоит моя Катя, за косяк держится, лицо белее свежей муки, а по щекам слезы катятся, молчаливые, тяжелые. Шаль на плечах сбилась, дышит тяжело, словно от самого райцентра бегом бежала...

Жила у нас Зинаида. Ох и баба была, скажу я вам! Рослая, в плечах широкая. Как крикнет со своего двора корову: «Зорька, а ну пошла в стойло!» - так на другом конце деревни собаки лаять начинали. Работала она дояркой, бидоны неподъемные таскала так, словно они пухом набиты. Мужики нашу Зину побаивались. А как не бояться? Язык у нее был острый, как топор. Чуть что не по ней - так припечатает словом, что мужик потом неделю глаза прячет. Все в деревне так и говорили: «Зинка-то наша, как танк, такую ни один мужик не сдюжит...

Жила-была Нина, знатная на всю округу портниха. Строчила она на своей старенькой машинке «Зингер» так, что из-под иглы не платья выходили, а загляденье одно. И была у Нины дочка, Ирочка. Девочка - как весенний ручеек: звонкая, ладная, глаза ясные...

Дело было поздней осенью, аккурат перед Казанской. В большом доме-пятистенке моей давней подруги Марьи дым стоял коромыслом. Завтра - великий день. Завтра единственный Марьин сын, Мишка наш, жениться должен был. Невесту себе выбрал под стать - Софью, девчонку с нашей фермы. Тихая она, как речка поутру, работящая, глаза светлые, добрые. Как посмотрит на Мишку - так словно солнышком его укутывает. В избе в тот вечер жарко было, не продохнуть. Печь русская с самого утра топилась, дров не жалели. Мы с бабоньками нашими деревенскими собрались на подмогу...

Началось всё промозглой осенью, когда зарядили такие дожди, что небо казалось одной большой серой лужей. Разразилась у нас беда: бабу Лиду, что жила в старом доме краю села, разбил паралич. Прибежала я к ней тогда поутру, уколы сделала, сижу рядышком на табуреточке, а у самой душа не на месте. Лежит Лидия, глазами только хлопает, а сказать ничего не может. Кто за ней ходить будет? И вот, на следующий день, скрипнула старая калитка. Выхожу на крыльцо, а там стоит комок горя. Иначе и не назовешь. Девчонка лет двадцати...

Жил у нас Петька. Трактористом на местной пилораме работал. Парень хороший, дельный, а уж характер - чистое пламя. И на гармошке играл, и плясун, и шутник такой, что девки на пятачке у клуба аж за животы хватались от смеха Придет он ко мне, бывало, палец перебинтовать - сорвется ключ гаечный, он кожу и ссадит. Сидит, балагурит, небылицы какие-то плетет, а глаза-то... Глаза у него настороженные, робкие. Словно боится он, что кто-то за этот его смех заглянет. - Эх, Петька, - вздыхала я, смазывая ему рану...

Вот смотрю я сейчас в окно. Идут по улице двое. Не спеша идут, под ручку. Он - седой, статный, опирается на резную тросточку. Она - в пуховом платке, смотрит на него так, словно в нем одном весь белый свет сошелся. Это Василий Матвеевич наш, бывший директор школы, и Светлана его. Идут, и так от них светом веет, что невольно улыбнешься. А ведь мало кто помнит, с какой страшной темени это их тихое счастье начиналось. Ох, и денек тогда выдался... Лет тридцать назад это было, не меньше. Осень стояла промозглая, дождь лил как из ведра...

Жил у нас Илья. Мужик - золото, работящий, не пьющий. Ему тогда только-только пятый десяток перевалил, а посмотришь на него - ну чистый дед. Спина сутулая, взгляд вечно в землю прячет, ходит тихо, словно извиняется, что место на земле занимает. Жил он в старой крепкой избе-пятистенке со своей матерью, тетей Нюрой. Тете Нюре тогда уж восемьдесят стукнуло. Женщина она была хорошая, но хворала часто, ноги совсем не слушались, вот и сидела целыми днями на печи да у окошка. Старшие-то братья Ильи давно из села уехали...