Записки сельского фельдшера

Жили тогда у нас на краю села, у самого леса, два старика. Соседи. Изба к избе, забор к забору. Один - Захар Петрович. Мы его «Бирюком» звали. Огромный, как медведь-шатун, седой, брови кустистые, нависшие над глазами, будто еловые лапы под снегом. Он всю жизнь лесником проработал. Молчун страшный. Бывало, придешь к нему давление мерить, а он руку протянет - ладонь широкая, шершавая, как кора дубовая, - и смотрит в окно. Спросишь: «Беспокоит что, Петрович?» А он только буркнет: «Скрипим помаленьку»...

История эта давняя, больше двадцати лет уж прошло, самое начало двухтысячных на дворе стояло. Время тогда было, сами помните, какое - шаткое, не спокойное, но мы держались. Знаете, бывает такая тишина, от которой в ушах звенит. Не та, благодатная, что опускается на наше Заречье летним вечером. А другая. Тяжелая, ватная, мертвая. Тишина, которая давит на грудь так, что вздохнуть невмоготу. Именно такая тишина поселилась у нас в деревне осенью 2001-го. Аккурат в тот день, когда «буханка» с военкомата привезла Василия домой...

Живет у нас прямо у самого леса, Кузьмич. Высокий такой старик, сутулый, но крепкий еще, как старый вяз, что у реки стоит. Семьдесят ему уж стукнуло. Бывший егерь, лучший в районе был - глаз как у орла, рука твердая. Кузьмич из тех мужиков, что скорее язык себе откусят, чем помощи попросят. У него когда давление скакнет, он не ко мне в медпункт бежит, а отлежится молча в темной избе. Боится он жалости, как огня. Думает, если пожалеют его - значит, списали. А ведь я-то вижу. Вижу, как он ногу правую подволакивает, как щурится, пытаясь разглядеть ценник в автолавке...

Я тогда с вызова шла, от бабы Нюры - давление у нее опять скакнуло, на погоду, видать. Иду мимо дома покойной Марьи Ивановны, Царствие ей Небесное, и вижу: у калитки машина стоит. Городская, блестящая, вся в грязи - дорога-то у нас сами знаете какая, особенно по осени. А на крыльце - внук её, Андрейка. Ну, как Андрейка... Андрей Андреевич теперь. Мужчина видный, в городе большим начальником стал, говорят. Родителей-то он рано схоронил, авария там страшная была, одна Марья его и поднимала. Стоит он, значит, на ветру, куртку кожаную на груди распахнул - жарко ему, видать, от злости...

Мария Ильинична, или попросту баба Маня, женщина была строгая, вся как натянутая струна. Спина прямая, платок всегда белоснежный, хоть в будни, хоть в праздник. Одинокая она была. Мужа схоронила давно, а деток Бог не дал. Всю нерастраченную любовь, а точнее сказать - всю строгость свою, она на порядок в доме пустила. Половики у нее хрустели от крахмала, а в огороде ни травинки лишней не сыщешь. И вот, представьте себе, в начале июня, когда сирень у нас уже отцветала, подкатывает к её дому пыльная иномарка...

Ох, и денек тогда выдался... Ветер был такой, что не только тело, но и кости насквозь продувало. Иду я по улице, сапоги в грязи вязнут, а сумка с медикаментами плечо оттягивает, будто там не бинты да ампулы, а грехи наши тяжкие сложены. Шла я к Матвеичу. Илье Матвеичу, кузнецу нашему бывшему. Крепкий был мужик, как дуб столетний. Руки - что молоты, голос - такой, что в соседней деревне слышно было, когда он коров кликал. А тут... Сдал Илья. И не болезнь его точила, нет. Хуже хвори телесной та напасть, что изнутри выедает...

Ох, и денек тогда выдался в нашем Заречье... Ноябрь у нас - старик ворчливый. Земля уже застыла, кочками взялась, а снега всё нет, только ветер свистит в пустых гнездах да туман по низинам ползет, густой и липкий, как кисель. Сидела я в медпункте, перебирала карточки, а на душе кошки скребли. Неспокойно как-то было. Тишина такая, что слышно, как ходики на стене жизнь отсчитывают: тик-так, тик-так... Вдруг калитка - и-и-ик! Жалобно так, будто кто наступил на больное. Гляжу в окно: стоит у забора женщина...

Жила у нас в соседней Ольховке, у самой речки, девушка одна. Любаша. Скромная такая, неприметная. Знаете, бывают такие люди - вроде и есть человек, а вроде и нет его. Глаза вечно в пол, коса жиденькая, русо-пепельная, платочек старенький. Работала она на почте, письма сортировала да пенсии разносила. И никто на Любашу внимания не обращал. Парни наши, деревенские, они ж как петухи - им яркость подавай, смех звонкий, чтоб девка с характером была. А Люба... А той весной прислали к нам в колхоз нового механика...

Началось всё это давно, лет тридцать назад, а то и поболе. Жила у нас в селе Вера - женщина видная, статная. Растила она одна дочку свою, Вику. И вот, решила Вера сойтись с Петром. Петр-то мужик был хороший, работящий, да с горем за плечами. Вдовец он. Первая жена у него ушла при родах, сгорела как свечка, оставив на руках крохотную Дашутку. Так он с ней и жил, пока Веру не встретил. Вот так и съехались они в один дом: Вера с родной дочкой Викой и Петр со своей сироткой Дашей. Девчонки-то ровесницы были, обеим по шесть лет тогда стукнуло...

Жили у нас в Заречье двое. Не муж и жена, нет. Просто соседи через две улицы. Григорий Павлович, бывший агроном, а теперь пчеловод наш главный. Мужик суровый, молчаливый. Словно и не жил он, а так, присутствовал. Борода седая, нечесаная, взгляд из-под густых бровей - как у филина из дупла. Ходил он по своей пасеке, с пчелами своими разговаривал, мед качал. И мед у него был - всему селу на зависть. Густой, янтарный, пахнет лугом и солнцем. Только вот сам Григорий Павлович был - как зимний день. Короткий и хмурый...

В тот октябрьский день я к Вере Павловне зашла, давление померить. Она у нас женщина строгая, бывшая библиотекарша. У нее в доме всегда порядок идеальный: половики по струнке, книги по росту, на столе ни крошки. Чисто, красиво, а дышать боязно - вдруг порядок нарушишь. Захожу, а она на полу сидит перед старым сундуком. Сама белая, как мел, руки дрожат. Держит в ладонях жестяную банку из-под леденцов - старую, ржавую, крышка еле держится. - Ты чего, Вера? - спрашиваю. - Сердце прихватило? А она на меня смотрит растерянно, как девочка маленькая...

Вечер тогда был - не приведи Господь. Метель кружила вторые сутки, света белого не видать, только снег в окна швыряет горстями. Я сижу, карточки перебираю и вдруг - стук в дверь. Слабый такой, неуверенный. Словно птица подбитая крылом бьется. Я аж вздрогнула. Кого нелегкая принесла в такую погоду? Накинула шаль на плечи, иду открывать. Засов отодвинула, дверь толкнула - а ее ветром рвет из рук. На пороге стоит... тень. Человеком-то назвать страшно. Пальтишко легонькое, кургузое, совсем не по нашей зиме, на ногах сапожки тонкие, стоптанные донельзя...