Жила у нас в соседней Ольховке, у самой речки, девушка одна. Любаша. Скромная такая, неприметная. Знаете, бывают такие люди - вроде и есть человек, а вроде и нет его. Глаза вечно в пол, коса жиденькая, русо-пепельная, платочек старенький. Работала она на почте, письма сортировала да пенсии разносила.
И никто на Любашу внимания не обращал. Парни наши, деревенские, они ж как петухи - им яркость подавай, смех звонкий, чтоб девка с характером была. А Люба...
А той весной прислали к нам в колхоз нового механика. Николая. Высокий, плечистый, чуб черный, как смоль, глаза с хитринкой. И гармонист к тому же. Как выйдет вечером к клубу, как растянет меха - у всех девчат сердце замирает. И у Любаши замерло. Да так сильно, что, видно, совсем разум ей затуманило.
Только куда ей, серой мышке, до такого сокола? Вокруг него первые красавицы вьюном вились, а она только издали смотрела, да вздыхала так, что у меня, глядя на нее, сердце щемило.
И вот, милые мои, началось в деревне что-то странное.
Стали Любе письма приходить. Из города. Конверты красивые, плотные, почерк на них - мужской, размашистый, уверенный. А так как Люба сама на почте работала, то первой эти письма и видела, но шила в мешке не утаишь - почтальонша наша старшая, тетка Зина, баба языкастая, сразу растрезвонила:
- У нашей-то тихони роман! Городской пишет, да часто так! Небось, замуж позовет!
Люба ходила загадочная, щеки розовели, глаза блестели. И, знаете, она даже похорошела. Спину выпрямила, косу переплела лентой атласной. Идет по улице с конвертом в руках, словно орден несет.
И Николай внимание обратил. Нет-нет, да и посмотрит в её сторону. Мужчины, они ведь как устроены: если видят, что женщина кому-то нужна, так и им сразу интересно становится.
А Люба, бедная душа, все глубже в этот омут ныряла. Сидит, бывало, на крылечке почты, читает письмо, улыбается чему-то своему. А деревенские шепчутся: «Везет же дурнушке».
Развязка наступила внезапно, как гроза в ясный день. И страшно наступила.
Был праздник, народу у клуба - тьма. Гармонь играет, молодежь танцует. Любаша тоже пришла, стояла в сторонке, нарядная, в новом ситцевом платье. И сумка у нее через плечо висела.
Тут подлетели к ней местные хулиганы, братья Кольцовы, подвыпившие уже. Решили пошутить, дернули за сумку. Ремешок-то старенький и лопнул. Сумка на землю шлепнулась, раскрылась, и высыпалось из нее всё девичье добро. И пачка писем тех самых, перевязанная ленточкой.
Один из братьев, Сенька, схватил пачку, загоготал:
- А ну, народ, почитаем, что там городской ухажер нашей недотроге пишет!
Люба кинулась к нему, бледная как полотно:
- Не смей! Отдай!
Но куда там. Сенька ловкий был, увернулся, выдернул листок из конверта и начал читать. Громко, с выражением, на всю площадь.
- «Милая моя Любушка! Твои глаза, как озера синие...»
Народ притих, слушают. Красиво написано. А потом Сенька запнулся. Покрутил листок, другой из пачки выдернул - мятый такой, исписанный вдоль и поперёк. Поднёс его к фонарю, что над входом висел, прищурился.
- Эй, народ! - гаркнул он вдруг так, что даже гармошка смолкла. - А ну гляньте! Это ж смех один!
Он тряхнул листком над головой:
- Тут зачеркнуто всё! Сначала написано: «Здравствуй, милая Люба», потом жирно так перечеркнуто, а ниже: «Привет, любимая моя». И снова зачеркнуто! Это ж черновик, братцы! Она ж сидела и подбирала, как покрасивше написать! Сама себе сочиняет, сама правит!
И такой хохот грянул, что, казалось, листья с берез посыпались.
- Сама с собой переписывается!
- Вот умора! Жениха выдумала!
Люба стояла посреди этого круга, закрыв лицо руками. Плечи её тряслись. Это был такой позор, хоть в петлю лезь, хоть из села беги. Я тогда молодая была, растерялась, не знала, как помочь, только воздух ртом хватала.
И вдруг музыка смолкла.
Николай, который до этого на крыльце с гармонью сидел, отложил инструмент. Встал. Медленно так спустился. Толпа расступилась - было в его лице что-то такое, тяжелое, каменное.
Подошел он к Сеньке. Молча забрал письма из рук. Тот даже не пикнул, только ухмылку стер.
Николай собрал рассыпанные конверты с земли, отряхнул от пыли. Подошел к Любе. Она рук от лица не отнимает, вся сжалась.
А он берет её за локоть - бережно так, но крепко - и говорит громко, чтоб все слышали:
- Чего ржете, жеребцы? Человека никогда не видели?
Потом повернулся к Любе и тихо так:
- Пойдем, Люба. Провожу тебя. А то темно уже.
И они пошли. Сквозь толпу, сквозь тишину, которая вдруг стала звонкой и стыдной. Он шел, высоко подняв голову, неся в одной руке её сумку с этими несчастными письмами, а другой придерживая её за локоть.
С того вечера всё у них и закрутилось. Не сразу, конечно. Долго Люба людям в глаза смотреть боялась. Но Николай от нее не отступал. Ходил за ней, встречал с работы. Через полгода свадьбу сыграли.
Жили они душа в душу. Николай в ней души не чаял, пылинки сдувал. Люба расцвела, хозяйкой стала справной, троих сыновей ему родила. И никогда, ни единого разу никто в деревне больше не вспоминал тот случай. Николай умел так посмотреть, что язык у сплетников к нёбу прилипал.
Прошло много лет. Николая не стало три года назад - сердце. Любовь Петровна, Любаша, совсем сдала без него. Я к ней часто захожу, давление померить, чаю попить.
И вот как-то сидим мы у нее в горнице. Осень, дождь по крыше барабанит, в печке поленья трещат. Люба перебирает вещи в старом комоде. Достает деревянную шкатулку, резную - Коля её сам когда-то сделал.
Открывает, а там... Те самые письма. Пожелтевшие, в старых конвертах.
- Знаешь, Семёновна, - говорит она мне, и голос дрожит. - Я ведь думала, он их выкинул тогда. Или сжег. Стыдно мне было про них спрашивать. Всю жизнь стыдно было за то враньё.
Берет она верхний конверт, а под ним - листок в клетку. Свежий, не желтый. Видно, что недавно написан, может, за месяц до смерти Колиной.
Люба очки надела, читает, а у самой слезы по морщинам катятся.
Протягивает мне: «Прочти, Валя. Глаза не видят».
Я беру, разбираю корявый почерк:
«Любаня моя. Нашел вот шкатулку, перепрятывал. Ты прости меня, старого дурака, что молчал все эти годы. Видел ведь, как ты той истории стыдишься, и не хотел тебя смущать, рану бередить. А теперь думаю - зря молчал. Надо было еще тогда сказать, чтоб камня у тебя на душе не было. Я ведь в тот день у клуба сразу понял, что это ты сама писала. Почерк твой я еще по квитанциям выучил. Знаешь, почему я тогда не посмеялся? Потому что у меня сердце оборвалось. Подумал: это ж как надо быть одинокой, чтоб самой себе ласковые слова придумывать? И как же мы, мужики, слепы были, что такую душу не разглядели. Спасибо тем письмам, Люба. Если б не они, я бы, может, так и прошел мимо своего счастья. Ты для меня всегда была краше всех. Твой Коля».
Сидели мы с ней помню и ревели в голос. Пахло корвалолом, сушеными яблоками и такой горькой, пронзительной любовью, которой сейчас и не встретишь почти.
Вот ведь как бывает, милые мои. Она врала от отчаяния, чтобы её заметили. А он заметил не ложь, а ту боль, что за ней пряталась. И отогрел. Всю жизнь отогревал.
Смотрю я теперь на шкатулку эту и думаю: не судите строго тех, кто глупости делает. Кто знает, какая жажда любви человека на это толкает?
Если по душе пришлась история - заходите еще, подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.