Нотариус снял очки, протёр стёкла и снова надел. Тянул время – я это видела.
– Зоя Павловна Краснова завещала следующее. Квартира по адресу Комсомольская, дом четырнадцать, квартира восемьдесят один. Денежные накопления в размере один миллион двести тысяч рублей.
Я знала про эти деньги – отец копил всю жизнь, оставил маме. Она берегла «на чёрный день».
Я кивнула. Ждала. Это ведь мне – больше некому.
– Всё вышеперечисленное отходит приюту для бездомных животных «Добрые руки».
В ушах зашумело – как бывает, когда резко встаёшь.
– Простите?
– Приюту для животных, – повторил нотариус. – Завещание составлено три года назад, мой коллега выезжал к ней на дом.
Три года назад. Я вспомнила. Мама тогда попросила съездить на другой конец города – в специализированную аптеку за редким лекарством. Я провела там полдня: ехала, искала, оказалось нужен рецепт, звонила врачу, ждала. Вернулась измотанная. Мама сказала: «Прости, доченька, зря погнала, уже не надо».
Я решила – путает, бывает после инсульта.
А она просто ждала нотариуса.
– К завещанию приложена записка, – нотариус протянул конверт. – Для вас лично.
Я вскрыла его прямо там. Руки не дрожали – просто стали чужими. Посмотрела на них: тонкая кожа, синие вены проступают, как на старых картах. Руки, которые пятнадцать лет поднимали, переворачивали, кормили.
Мамин почерк, косой и неровный после инсульта:
«Ниночка, прости. Я отняла у тебя жизнь. Начни её заново. Не трать на меня ни копейки. Мама».
Пятнадцать лет я просыпалась в пять утра, чтобы её покормить. Пятнадцать лет не уезжала дальше аптеки. Пятнадцать лет слушала её дыхание по ночам. И вот теперь она просила начать заново. Как будто можно вернуть эти годы. Как будто их можно отмотать назад, как кассету в старом магнитофоне.
Я вышла на улицу и долго стояла. Мимо шли люди, проезжали машины. Обычный день. Для всех, кроме меня.
***
В двадцать семь я работала в районной библиотеке. Была завсектором, писала диссертацию о поэтах Серебряного века. Встречалась с Лёшей – программистом. Весной он сделал предложение. Я сказала да. Мы говорили о свадьбе, о детях. Я хотела двоих.
А потом мама не вернулась с дачи.
Соседи нашли её на крыльце. Лежала лицом вниз. Не могла пошевелиться, не могла говорить. Только смотрела. Глаза живые, а тело – мёртвое.
Инсульт. Обширный. Врач добавил: повезло, что жива.
Повезло. Это слово потом часто возвращалось ко мне по ночам.
Врачи сказали – нужен постоянный уход. Сиделка – тысяч сорок в месяц. Мамина пенсия – четырнадцать. Моя зарплата – двадцать три. Интернат – я съездила посмотреть. Коридоры, пахнущие хлоркой. Старики в одинаковых халатах, смотрящие в стену. Санитарка, которая орала на бабушку за пролитый суп.
Я не смогла её туда сдать.
Лёша сказал: давай попробуем с сиделкой. Нашла Тамару – она продержалась три недели. Сказала: ваша мама трудная. Плачет, когда вы уходите. Отказывается есть.
Я уволилась. Лёша ушёл через полгода – сказал, что хотел семью, а не больницу на дому.
Я не винила его. Я сама себя не выдерживала.
У мамы была сестра – тётя Валя в Краснодаре. Сказала: не могу бросить свою семью. Был брат – дядя Витя. Сказал: это женское дело.
Я осталась одна. Единственная дочь. Единственная, кто не смог сказать «нет».
***
Мама медленно восстанавливалась. Через год начала говорить. Первое слово было «прости». Я тогда заплакала – решила, что она благодарна.
Через три года могла сидеть, есть сама. Я купила ей планшет – думала, будет смотреть сериалы.
Но ходить так и не научилась.
Я стала её руками, её ногами, её жизнью. А своей – лишилась.
Мне исполнилось тридцать. Я ещё верила, что это временно. Потом тридцать пять – надежда теплилась слабо, как свеча на сквозняке. Потом сорок – надежда умерла.
Было только настоящее. Утро: поднять, умыть, покормить. День: обед, уборка, аптека. Вечер: ужин, уложить. Ночь: проснуться от стона, перевернуть на бок.
И так каждый день. Пятнадцать лет.
Подруги выходили замуж, рожали детей, присылали фотографии из отпусков. Потом перестали звать. Потом перестали писать.
Однажды я стояла у окна. Внизу шла женщина с коляской, ребёнок смеялся. И я вдруг поняла: у меня никогда не будет своего ребёнка. Мне тридцать пять, потом сорок, потом – всё, поздно.
Мама позвала из комнаты – хотела пить. Я пошла к ней. И больше не подходила к тому окну.
***
Мама умерла во сне. Я проснулась в пять утра, пошла к ней – и поняла. Лежала тихо. Лицо спокойное. Впервые за пятнадцать лет – без боли.
Я села на край кровати и просидела до рассвета. Не плакала. Просто смотрела, как свет за окном меняется с чёрного на серый.
На похоронах приехала тётя Валя – впервые за все годы. Плакала у гроба, говорила, какая Зоя была хорошая. Я молчала.
А я не чувствовала ничего. Будто внутри выключили свет.
Зачем мама это сделала? Хотела наказать? Или правда думала, что делает лучше?
В её вещах я нашла старый фотоальбом. На последней странице – фотография: мама молодая держит меня на руках. Мне года два. На обороте – её почерк, ровный, до инсульта: «Моя Ниночка. Самое дорогое, что у меня есть».
***
Через несколько дней в дверь постучали.
Мужчина лет пятидесяти. Широкие плечи, чуть сутулится. Куртка старая, но чистая. Голос хриплый:
– Здравствуйте. Вы Нина Сергеевна? Меня зовут Григорий. Я из приюта «Добрые руки». Хотел поблагодарить за вашу маму.
Приют. Тот самый, которому мама отдала мою жизнь.
– Поблагодарить? За что?
– Она помогала нам. Десять лет. Переводила деньги каждый месяц – пять-семь тысяч. Мы были на грани закрытия, и её переводы нас спасли.
Десять лет. Когда она научилась пользоваться планшетом. Я думала – смотрит сериалы. А она переводила деньги собакам.
– Откуда у неё деньги? – спросила я. – Пенсия четырнадцать тысяч. Из них я покупала лекарства, памперсы, питание.
– Переводы были анонимные. Мы узнали имя только после завещания.
– Я кормила её с ложки, – сказала я. – Не спала ночами. Отказалась от всего – от работы, от мужчины, от детей. А она втайне отправляла деньги чужим собакам. Десять лет врала мне в лицо.
Григорий молчал. Потом сказал:
– Я вас помню.
Я замерла.
– Мы учились в одной школе. Нина Краснова, одиннадцатый «Б». Вы читали стихи на выпускном вечере. Ахматову.
Я вгляделась в его лицо – морщины у глаз, тяжёлый подбородок. И вдруг – как вспышка. Мальчик с задней парты, молчаливый, высокий.
– Гриша Дёмин?
– Выпуск две тысячи первого. Я из одиннадцатого «А», вы из «Б». Сидел в последнем ряду на вечере. Вы меня не замечали.
***
Мы сидели на кухне. Чай остыл. Григорий рассказывал.
После школы уехал в Тверь, женился. Жену звали Лена, работала медсестрой. Родилась дочь Поля. Потом вернулся – мать болела. Лена умерла шесть лет назад. Рак. Восемь месяцев от диагноза до конца. Поле тогда было восемь.
– Я начал ходить в приют после её смерти, – сказал он. – Просто чтобы не сидеть дома. Собаки не задают вопросов. Не жалеют. Им просто нужно, чтобы ты был рядом.
Я поняла, о чём он говорит. Господи, как я его поняла.
– Почему вы пришли сами? Могли прислать кого-нибудь.
– В документах был ваш адрес. Я увидел фамилию – Краснова. Имя – Нина. И подумал – не может быть.
– Зачем вам это – проверять?
– Потому что я вас помнил. Всегда. Ту девочку, которая читала Ахматову. Думал – вот выпускной, подойду и скажу. А потом – армия, Тверь, Лена, жизнь. Двадцать пять лет не сказал.
Он помолчал.
– В приюте есть кое-что. Для вас.
***
На следующий день мы поехали в приют. Несколько вольеров, длинный барак, маленький домик. Собаки залаяли радостно – узнали его.
В домике было тепло, пахло кошачьим кормом. На старом кресле лежал рыжий кот с белой грудкой. Поднял голову и посмотрел на меня зелёными глазами.
– Его зовут Надежда, – сказал Григорий. – Странное имя для кота. Но так было в документах – ваша мама пять лет назад нашла его на сайте и попросила заботиться. Платила отдельно, каждый месяц.
На ошейнике висела маленькая капсула.
– Там что-то есть, – сказала я.
– Заметил недавно, когда меняли ошейник. Но не открывал. Это для вас.
Внутри – записка в целлофане. Мамин почерк:
«Для дочери. Когда освободится».
Я плакала. Впервые за эти недели – по-настоящему. Кот спрыгнул с кресла, запрыгнул мне на колени и замурлыкал.
Мама всё знала. Знала, что отнимает мою жизнь – и ничего не могла поделать, потому что я не позволяла уйти. И она нашла другой выход. Квартира, деньги – приюту. Чтобы мне не на что было цепляться. Чтобы я начала с чистого листа.
И кот по имени Надежда. Которого она ждала, чтобы передать мне.
– Я заберу его, – сказала я сквозь слёзы.
Григорий присел рядом.
– Я пришёл, потому что вспомнил ту девочку. А увидел вас – и понял, что хочу узнать больше.
Он взял меня за руку. Я посмотрела на наши пальцы – его широкие, мозолистые, и мои – с тонкой кожей, с синими венами.
– Я не знаю, как жить, – сказала я. – Разучилась.
– Я тоже. Когда Лена умерла – думал, всё. А потом пришёл сюда, к собакам. И они научили заново. Что каждый день – шанс. Что можно начать сначала. Посмотри на них – половина были на грани смерти. А теперь виляют хвостами.
Кот на моих коленях заурчал громче.
– Мама назвала его Надежда, – сказала я.
– Значит, она знала. Знала, что тебе понадобится.
***
Прошло полгода.
Я съехала из маминой квартиры – приют вступил в наследство. Всё это время жила у Григория. Сначала в комнате его матери, потом – рядом с ним. Поля приняла меня настороженно, но кот её покорил.
Устроилась в библиотеку – ту самую. Завсектором не взяли, но простым библиотекарем – пожалуйста. По вечерам помогала в приюте. Руки болели, спина ныла. Но это была другая боль – живая. После которой хочется жить.
Однажды вечером сидели на крыльце. Надежда лежал у моих ног.
– Жалеешь о тех годах? – спросил Григорий.
– Жалею, что злилась. Она не виновата, что заболела. И она сделала всё, чтобы подготовить меня к свободе. Завещание, кот, записка. Она ждала этого момента. Может, больше, чем я.
– А я? Я – часть этого нового начала?
Я посмотрела на него. На лицо в сумерках – усталое, живое. На руки, которые чинили машины и кормили собак.
– Ты – часть этого.
Он улыбнулся.
– Знаешь, я тогда в школе написал тебе записку. Но не отдал. Боялся.
– Что там было?
– Глупость. Что хочу дружить. Мне было восемнадцать – не знал других слов.
– Теперь знаешь?
Он взял меня за руку.
– Теперь знаю.
***
Весной мы поженились. Тихо, в загсе – только Поля и свидетели из приюта.
Мне сорок два. Ему тоже. Поздно для любви – но разве бывает поздно?
Иногда я думаю о маме. О той фотографии – «Моя Ниночка. Самое дорогое». Она помнила это все пятнадцать лет, пока смотрела, как я старею рядом.
Она отняла у меня пятнадцать лет. Но дала шанс прожить остальные. Не в её тени. В своей жизни.
И дала надежду – буквально. Рыжего кота, который теперь спит у моих ног.
А я – живу. Возвращаюсь домой, где ждут Григорий, Поля и кот. Обычная жизнь. Та, о которой мечтала.
Она пришла поздно. Но пришла.
«Когда освободится».
Я освободилась.
Спасибо, мама...
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем к прочтению: