Каждое воскресенье в одиннадцать утра Нина толкала дверь кондитерской «У Егора». Колокольчик звякал, пахло ванилью, и можно было выдохнуть.
– «Наполеон»? – спрашивал Егор из-за прилавка.
Она кивала. Он уже знал.
Четыре месяца одного и того же. Один торт, одна покупательница, одно и то же время. Нина расплачивалась, брала коробку и уходила. Дома разрезала торт на восемь частей и ела по кусочку каждый день до следующего воскресенья. Это был её ритуал. Её способ отмечать время, которое иначе текло бы серой рекой без берегов.
Но сначала – записка.
Егор клал её внутрь, под ленту. Маленький листок, сложенный вчетверо. Нина разворачивала его бережно, будто письмо.
Сегодня там было: «Счастье – это когда есть кому сказать "доброе утро"».
Она прочитала дважды. Почерк – крупный, с наклоном вправо, буквы круглые, как у человека, который пишет редко, но старательно. Нина положила записку в жестяную коробку из-под печенья, где лежали все остальные. Семнадцать штук. Семнадцать воскресений подряд.
Иногда по вечерам она доставала их и перечитывала. «Счастье – это уметь ждать». «Счастье – это когда тебя понимают без слов». «Счастье – это второй кусок торта». Последняя ей особенно нравилась.
Нина села у окна с чашкой чая и куском торта. За стеклом моросил дождь. В квартире было тихо. Слишком тихо.
Однушка в панельке на окраине. Чисто, но безлико. Квартира как анкета – ничего лишнего. Диван, телевизор, стол, стул. Никаких фотографий на стенах. Никаких цветов на подоконнике. Когда-то здесь были фикус и герань, но они умерли через год после развода. Нина не стала покупать новые.
Десять лет она ужинала одна. Завтракала одна. Говорила «доброе утро» только коту, а кот умер три года назад. С тех пор она не заводила питомцев. Не потому что не хотела – боялась снова к кому-то привязаться.
На работе – цифры. В управляющей компании она проработала двадцать лет: сначала рядовым бухгалтером, потом главным. Цифры не предают. Цифры не уходят к молодым секретаршам. Цифры всегда сходятся, если правильно считать.
Нина посмотрела на свои руки, сжимавшие чашку. Пальцы тонкие, сухие, костяшки выступают – от многолетней работы с бумагами и калькулятором. Руки бухгалтера. Не такие, какие показывают в рекламе крема. Но она давно перестала расстраиваться.
***
Врать она начала месяц назад.
Нина стояла у прилавка, ждала свой торт. Егор паковал коробку – неторопливо, тщательно, будто это важное дело. Она смотрела, как его широкие ладони ловко обвязывают ленту. В складках кожи – мучная белизна, которая, наверное, никогда до конца не отмывается.
– Вы каждое воскресенье приходите, – сказал он, не поднимая глаз. Голос низкий, чуть хрипловатый. Говорил короткими фразами, будто экономил слова. – Празднуете что-то?
Нина растерялась. Простой вопрос, а она не знала, что ответить. Правду? Что она покупает торт для себя одной, потому что воскресенье без торта – это просто ещё один пустой день?
Сказать: «Нет, я одна. Совсем одна. Мне пятьдесят два года, и последние десять лет я провела без мужа, без детей, без кого-либо, кто спросил бы вечером, как прошёл день»?
– День рождения мужа, – услышала она свой голос.
Зачем она это сказала? Нина и сама не поняла. Слова выскочили раньше, чем она успела подумать. Стыд оказался быстрее.
– А, – кивнул Егор. – Хороший у вас муж. Торт каждую неделю.
Нина улыбнулась. Фальшиво, криво, но он, кажется, не заметил. Или сделал вид.
– Да, – сказала она. – Он любит сладкое.
Ложь потянула за собой следующую. Теперь нужно было придумать этого мужа. Нина вышла из кондитерской с тортом и враньём, которое теперь придётся нести дальше.
Дома она долго сидела на кухне, не включая свет. Смотрела, как темнеет за окном. Кусок торта лежал на тарелке нетронутым.
Зачем она это сделала? Почему не сказала правду? Разве так стыдно быть одной?
Но Нина знала ответ. Да. Стыдно. Не потому, что одиночество – это плохо. А потому, что люди смотрят на тебя с жалостью. «Ой, бедняжка». «А что, так и не нашли никого?» «Ну ничего, ещё встретите».
Нина ненавидела эти взгляды. Она не хотела быть «бедняжкой». Лучше муж-выдумка, чем сочувственный наклон головы.
***
Следующие четыре воскресенья Нина приходила как обычно. Егор ничего не спрашивал. Просто паковал торт, клал записку, желал хорошего дня. Она платила, благодарила, уходила.
Но каждый раз, когда он говорил «передавайте привет супругу», Нина отводила глаза.
Она врала. Врала человеку, который клал ей записки о счастье. Врала единственному мужчине, с которым разговаривала за всю неделю.
Нина начала замечать детали. Как Егор двигается – неторопливо, основательно. Как смотрит – внимательно, но без давления. Ему было ближе к шестидесяти, может, пятьдесят семь или восемь. Лучики тонких линий расходились от уголков глаз – от привычки щуриться, когда смотришь в печь. Плечи широкие, спина прямая. Человек, который много работает руками и не сидит целыми днями за столом.
Однажды – это было перед Новым годом – Нина шла домой через соседний двор. Было три часа ночи, не спалось. Бессонница приходила всё чаще, особенно в праздники, когда вся страна готовилась к семейным застольям, а ей готовиться было не к чему.
Она подняла глаза и увидела свет в окне над кондитерской.
Егор пёк.
В три часа ночи, когда весь город спал, он стоял у плиты и делал тесто. Нина различила силуэт в жёлтом прямоугольнике окна. Один среди темноты.
Она долго стояла внизу, глядя на этот свет. Почему он не спит? Для кого печёт в три ночи? Утром кондитерская откроется в девять – времени достаточно.
Тогда она не нашла ответа. Но образ остался – силуэт в окне, один в темноте. Как и она сама.
***
Неделю назад Нина зашла в кондитерскую не в воскресенье, а в среду. Случайно – проходила мимо, увидела вывеску, толкнула дверь.
Внутри было непривычно многолюдно. Две женщины выбирали пирожные, мужчина ждал заказ. Егор работал быстро, но спокойно. Нина встала в очередь.
– О, вы не в воскресенье! – Егор заметил её, когда подошла её очередь. – Что-то случилось?
– Нет. – Нина смутилась. – Просто шла мимо.
– Торт?
– Нет. Пирожное. Одно.
Он выбрал самое красивое – эклер с шоколадной глазурью. Положил в пакет. И записку.
– Спасибо. – Нина протянула деньги.
– Мужу привет, – сказал Егор. И улыбнулся. Впервые за все эти месяцы она увидела, как он улыбается. Лицо стало моложе, мягче – будто снял маску, которую носил для покупателей.
Нина вышла на улицу. Развернула записку.
«Счастье – это когда приходишь не только по расписанию».
Она прочитала трижды. Что это значит? Он рад, что она пришла в будний день? Или... что-то ещё?
Нина спрятала записку в карман и пошла домой. Эклер она съела на ходу. Было вкусно. Но записка – записка была важнее.
***
А потом наступило это воскресенье.
Нина пришла как обычно. Колокольчик. Запах ванили. Егор за прилавком.
– «Наполеон»? – спросил он.
Она кивнула.
Но вместо того чтобы достать торт из витрины, он вышел в подсобку. Вернулся с коробкой – не обычной, а большей, с лентой другого цвета. Тёмно-синей вместо привычной белой.
– Это вам. Специально. – Он поставил коробку на прилавок. – Для вашего мужа. От нашей кондитерской.
Нина похолодела.
На коробке была надпись. Красивыми буквами, будто нарисованными от руки: «Вашему мужу – от нас. С благодарностью за то, что вы есть».
Она не могла пошевелиться. Смотрела на эти буквы – и чувствовала, как пол уходит из-под ног.
– Это... это не надо было, – выдавила Нина.
– Надо. – Егор смотрел на неё спокойно. – Вы приходите каждое воскресенье. Четыре месяца. Это редкость. Таких постоянных покупателей – единицы. Хотел поблагодарить.
Нина взяла коробку. Руки дрожали. Она должна была уйти. Сказать спасибо, выйти, выбросить торт, никогда сюда не возвращаться.
Но ноги не слушались.
Это был подарок. Для мужа, которого не существует. Она не могла это принять. И не могла отказаться, не объяснив почему.
– Нет, – сказала она.
Егор поднял брови.
– Нет мужа. – Голос у Нины был тихий, но твёрдый. – Я вам соврала. Нет никакого мужа. Десять лет как нет.
Она ждала, что он рассердится. Или посмеётся. Или посмотрит с сочувствием – этого она боялась больше всего.
Но Егор только кивнул. Медленно. Без удивления.
– Я догадался, – сказал он.
– Что?
– Догадался. Давно.
Нина почувствовала, как краска заливает щёки. Плечи сами собой подались вперёд – привычный жест.
– Откуда?
Егор пожал плечами.
– Торт на одного. Каждую неделю. Одного размера, одного вида. Вы никогда не спрашиваете «а есть что-нибудь новое», никогда не покупаете двух сортов. – Он помолчал. – И глаза.
– Что с глазами?
– У счастливых людей – другие. Я видел. Знаю.
Нина опустила взгляд. Коробка в руках казалась тяжёлой.
– Зачем тогда? – Она кивнула на надпись. – Зачем вы это сделали? Если знали?
– Хотел, чтобы вы сами сказали.
– Зачем вам это?
Егор не ответил сразу. Он отошёл к кофемашине, достал две чашки. Нина заметила, что он не спросил, будет ли она кофе. Просто налил. Как будто это само собой разумеется.
– Валя умерла семь лет назад, – сказал он, не поворачиваясь. – Моя жена.
Нина замерла.
– А я до сих пор пеку по ночам. Потому что днём – для клиентов. А ночью – для неё. Хотя её нет. Хотя некому есть. Но я пеку. Потому что если не буду – то что тогда?
Он повернулся. Поставил чашку перед ней. Кофе пах горячим, крепким.
– Я видела свет, – сказала Нина. – В три ночи. Перед Новым годом. Шла мимо, увидела – у вас горит окно.
– Да.
– Это был бисквит. Валя любила бисквит. Я пеку его каждую среду. Ночью. Потом выбрасываю или отдаю соседям. Но пеку.
Они помолчали. Нина смотрела на него и понимала: этот человек – не просто кондитер. Он такой же, как она. Один. И тоже притворяется.
– Записки. – Нина подняла глаза. – Эти записки с рецептами счастья. Откуда они?
– От Вали. – Егор сел напротив. – Она любила такие фразы. Вырезала из журналов, выписывала из книг, придумывала сама. После её смерти я нашёл целую тетрадь. Толстую, общую. Двести страниц. Каждая страница – фраза. Сначала клал их в торты для себя – пёк, находил записку, будто она мне оставила. Потом подумал – пусть другие тоже читают. Может, кому-то станет легче.
– Вы знаете, что я их храню? – Нина обхватила чашку ладонями. – Все. В жестяной коробке. Семнадцать штук.
Егор замер. Потом медленно поднял на неё глаза.
– Нет. Не знал.
– Я перечитываю их. По вечерам. Когда совсем тихо.
Егор отвёл взгляд. Нина видела, как дёрнулся мускул на его щеке.
– Валя была бы рада, – сказал он наконец. – Она хотела, чтобы её слова... жили. Чтобы кто-то их читал.
За окном прошёл человек с собакой. Колокольчик не звенел – в кондитерской кроме них никого не было.
– Зачем вы врали про мужа? – спросил Егор.
– Не знаю. – Нина отвела взгляд. – Стыдно было. Глупо звучит, да? Женщине за пятьдесят стыдно сказать, что она живёт одна. Что ей некому говорить «доброе утро». Что торт по воскресеньям – это не праздник, а ритуал, чтобы хоть что-то отличало этот день от других.
– Не глупо.
– Вы так не думаете.
– Я так думаю. – Егор отпил кофе. – Я тоже вру. Когда спрашивают про семью – говорю, что всё хорошо. Что дети звонят, что внуки приезжают. А на самом деле – Валя не оставила мне детей. Мы не успели. Всё откладывали – сначала квартиру получить, потом кондитерскую открыть. А потом она заболела. И всё.
Нина слушала. Не жалость – нет. Узнавание. Вот оно что. Он тоже врёт, чтобы не объяснять.
– Мы оба, – сказала она. – Оба притворялись.
– Выходит, так.
– Вы зачем надпись сделали? Честно?
Егор усмехнулся. Без улыбки – только углом рта.
– Честно? Хотел узнать, что вы скажете. Подумал – если она счастлива с мужем, обрадуется подарку. А если врёт... – Он помолчал. – Если врёт – значит, одна. Как я.
– И что бы вы сделали? Если бы я обрадовалась?
– Ничего. Порадовался бы за вас. – Егор посмотрел ей в глаза. – Но я знал, что не обрадуетесь. Потому и сделал.
Нина не нашла, что ответить. Она сидела, держала чашку, смотрела на этого человека – и понимала, что впервые за долгое время кто-то видит её настоящую. Не бухгалтера. Не «одинокую женщину». Просто Нину.
Егор встал. Достал из коробки торт. Тот самый, с надписью. Взял нож.
– Что вы делаете?
– Режу. На двоих. – Он положил кусок на тарелку, поставил перед ней. – Я не завтракал. Вы?
Нина покачала головой.
– Вот и хорошо.
Он сел напротив. Они ели молча. Торт был вкусным – слоёное тесто хрустело, крем таял на языке, ваниль согревала. «Наполеон» как «Наполеон», но сегодня он был другим. Потому что на двоих.
– Каждое воскресенье, – сказал вдруг Егор.
– Что?
– Я могу оставлять вам кусок. Каждое воскресенье. Мы будем есть вместе. Здесь, в кондитерской. В одиннадцать. До открытия.
Нина хотела отказаться. Хотела сказать, что это неудобно, что она не хочет обременять, что это странно – двое немолодых людей едят торт в пустой кондитерской каждое воскресенье.
Но потом подумала: а что в этом странного? Два одиноких человека. Две тарелки. Один торт. Может, так и начинается – не со слов «я тебя люблю», а с куска торта, разделённого пополам.
– Хорошо, – сказала она.
Егор достал из кармана фартука маленький листок, положил перед ней.
– Это на сегодня.
Нина развернула записку.
«Счастье – это когда не нужно притворяться».
Она подняла глаза. Егор смотрел в окно, будто записка его не касалась.
– Сами написали?
– Сам.
– А остальные – из тетради Вали?
– Да.
– А эта – от вас?
Егор помолчал. Потом кивнул.
– От меня.
Нина сложила записку вчетверо и спрятала в карман. Эту она тоже сохранит. Но эта – особенная. Эта – первая, написанная для неё. Не из тетради умершей жены. Не наугад. Для неё – Нины, которая врала про мужа и хранила чужие записки о счастье.
За окном моросил дождь. В кондитерской пахло ванилью. Кофе остывал в чашках. Торт заканчивался.
И впервые за долгие годы Нина думала о следующем воскресенье не как о ещё одном пустом дне, который надо чем-то заполнить.
А как о дне, когда её ждут.
– Спасибо, – сказала она.
– За что?
– За надпись. На торте. За то, что заставили сказать правду.
Егор улыбнулся. Второй раз она видела эту улыбку. И подумала, что хочет увидеть её ещё. Много раз. Каждое воскресенье.
– Приходите, – сказал он. – Торт будет ждать.
– «Наполеон»?
– «Наполеон». Но можем попробовать и другие. Если захотите.
Нина встала. Пора было уходить. Но она не хотела.
– До воскресенья, – сказала она.
– До воскресенья.
Колокольчик звякнул, когда она вышла. Дождь перестал – на небе появился просвет, и солнце пробилось сквозь тучи. Нина шла по улице и улыбалась.
В кармане лежала записка. «Счастье – это когда не нужно притворяться».
Она больше не будет.