Меня наняли к лежачему.
Так сказала женщина по телефону – голос низкий, с хрипотцой на последних слогах. Тамара Сергеевна. Под шестьдесят, судя по интонациям. Уставшая. Но не от возраста – от чего-то другого.
– Сыну нужен уход. Постоянный. Вы сможете жить у нас?
Я смогла. Я давно работаю сиделкой и научилась многому. Переворачивать, кормить, ухаживать. Не морщиться от запахов. Не плакать, когда они уходят. Последнее – самое трудное.
Дом оказался загородным. Два этажа, ели у крыльца, запах хвои. Тамара Сергеевна открыла дверь и посмотрела на мои руки. Я знала, на что она смотрит. Широкие ладони, короткие ногти, кожа сухая и грубоватая. Руки человека, который трудится.
– Вера? Проходите.
Она провела меня по первому этажу. Кухня. Гостиная. Туалет. Всё для большой семьи, где живут двое.
– Григорий наверху. Его комната. Я покажу.
Мы поднялись на второй этаж. Тамара Сергеевна остановилась у двери в конце коридора.
– Он не разговаривает. Почти. Не пугайтесь.
Я не испугалась. Лежачие часто молчат. Это нормально.
Она открыла дверь.
Он стоял у окна.
Стоял. На своих ногах. Спиной ко мне.
Чуть за тридцать, высокий. Плечи широкие, но спина сутулится, будто что-то тянет к полу. Тёмные волосы, давно не стриженные.
Я остановилась на пороге.
– Григорий, это Вера. Она будет... помогать.
Он не обернулся. Даже не шевельнулся.
В комнате было темно. Тяжёлые шторы цвета старого бордо не пропускали свет. Кровать заправлена. Книги на полке. И – кубок на тумбочке у стены. Золотистый, с гравировкой. Повёрнутый лицом к стене.
Тамара Сергеевна взяла меня за локоть и вывела в коридор.
– Я объясню. Внизу.
На кухне она налила чай. Руки у неё дрожали.
– Он не лежачий. Вы видели.
– Вижу.
– Авария случилась два года назад. Григорий бежал. Профессионально. Он был чемпионом. Бег на средние дистанции.
Она замолчала. Отпила чай. Собралась.
– Машина вылетела на тротуар. Он шёл с тренировки. Колено. Операции. Восстановление. Врачи сказали – бегать сможет. Как все. Но не как раньше. Не как чемпион.
– Понимаю.
– Нет, – она покачала головой. – Не понимаете. Для него это было всё. Вся жизнь. С семи лет. Медали, сборы, соревнования. Он не знал ничего другого.
Я смотрела на свои руки. Сухие. Огрубевшие. Я знала, что такое потерять всё. Но это было моё. Не его.
– Полтора года он пытался. Тренировался. Верил. А потом понял, что не вернётся. И – сломался. С тех пор не выходит из комнаты.
– А невеста?
Тамара Сергеевна вздрогнула.
– Откуда вы...
– Кольцо на тумбочке. В коробочке. Рядом с кубком.
Она опустила глаза.
– Алина. Они были вместе пять лет. Она ушла. Сказала – не могу больше.
– Не выдержала.
– Не выдержала, – эхом повторила Тамара Сергеевна. – А я выдержала. И больше не могу смотреть, как он гаснет.
Она подняла на меня глаза. Взгляд, каким смотрят на последнюю дверь.
– Мне не нужна сиделка, Вера. Мне нужен человек. Который вытащит моего сына.
Я молчала. За всё время этой работы ко мне приходили с разными просьбами. Но такой – не было.
– Вы мне соврали.
– Соврала.
– Зачем?
– Потому что если бы сказала правду – вы бы не приехали. А я... – она запнулась. – Я всё это время искала кого-то. Психологов, друзей, родственников. Он всех выгнал. Может, чужой человек... Может, так он примет.
Я встала. Подошла к окну. За стеклом – сад. Ели. Январь. Серое небо.
– Жалеть его – не моя работа.
– Что?
– Если я останусь – жалеть его не буду. Не умею.
Тамара Сергеевна смотрела на меня странно. Будто не понимала – угроза это или обещание.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Хорошо.
***
На третий день я вошла в его комнату без стука. Принесла завтрак. Яичница, тост, чай.
Григорий лежал на кровати. Одетый. Смотрел в потолок.
– Завтрак.
Молчание.
Я поставила поднос на тумбочку. Рядом с кубком. Тот по-прежнему был повёрнут к стене.
Я взяла его и развернула. Лицом к комнате. Гравировка блеснула в полумраке – «Первое место. Чемпионат России».
Григорий повернул голову.
– Что вы делаете?
Первые слова за три дня. Голос хриплый от молчания.
– Кубок стоял неправильно.
– Он стоял так, как я хочу.
– Тогда разверните обратно.
Я вышла.
Вечером, когда принесла ужин, – кубок снова смотрел в стену.
На пятый день я снова его развернула.
На шестой – он снова отвернул.
На седьмой – мы встретились в коридоре. Он шёл из ванной. Я несла чистое бельё. Мы остановились.
– Зачем вы это делаете? – спросил он.
– Что именно?
– Кубок.
– Не знаю, – честно ответила я. – Просто не понимаю, зачем прятать прошлое.
Он посмотрел на меня. Скулы резче, чем должны быть – от потери веса. Щёки запали. Но глаза – живые. Злые.
– Потому что прошлое – это всё, что у меня было.
– Было. А сейчас – есть настоящее.
– У меня нет настоящего.
– Есть, – я кивнула на его ноги. – Вы стоите на нём.
Он отвернулся. Ушёл в комнату. Закрыл дверь.
Но не захлопнул.
Вечером Тамара Сергеевна позвала меня на кухню.
– Он с вами разговаривал.
– Пару слов.
– За последнюю неделю – это больше, чем со мной за несколько месяцев.
Она выждала паузу.
– Я должна вам кое-что сказать.
– Что сын не лежачий? Это я уже поняла.
– Нет. Другое, – она сжала чашку обеими руками. – Я наняла вас не просто так. Не случайно. Мне рассказали про вас.
Я отставила чашку.
– Что рассказали?
– Что вы сами... пережили. Давно.
Я молчала.
– Муж? – тихо спросила она.
– Да.
– И вы справились.
– Не сразу.
– Но справились.
Я смотрела в окно. Темнота за стеклом. Ели – чёрные силуэты.
– Я долго не выходила из квартиры, – сказала я наконец. – Потеряла работу. Завод закрылся, но я всё равно бы не смогла работать. Лежала. Смотрела в потолок. Как ваш сын.
Тамара Сергеевна молчала.
– А потом встала. Потому что умирать было страшнее, чем жить. И пошла искать работу. Любую. Оказалось – сиделкой.
– Как вы... выбрались?
Я повернулась к ней.
– Никак. Просто однажды поняла, что никто не придёт и не вытащит. Только я сама. И либо я встаю – либо лежу, пока не кончусь.
Тамара Сергеевна не отводила взгляда.
– Я хочу, чтобы он понял это.
– Понять можно только самому.
– Но можно помочь дойти до этого.
Я кивнула. Можно.
***
На десятый день я приоткрыла шторы в его комнате.
Он заметил не сразу. Сидел в кресле, читал. Потом поднял голову.
– Что вы делаете?
– Проветриваю.
– Я не просил.
– Я и не спрашивала.
Он усмехнулся. Впервые за всё время.
– Вы странная.
– Слышала.
– Другие сиделки были... мягче.
– Другие были сиделками. А я – нет.
Он отложил книгу.
– Тогда кто вы?
Я села на край кровати. Посмотрела на него.
– Человек, который знает, как это – лежать и смотреть в потолок.
Он замер.
– Откуда?
– Муж умер. Инфаркт. Ему было тридцать семь. Мне – двадцать восемь. Я осталась одна.
– И?
– И долго не выходила из дома. Потеряла работу. Друзей. Себя. А потом – встала.
– Почему?
– Потому что он бы не хотел, чтобы я гнила заживо.
Григорий смотрел на меня. Не отводил глаз.
– А если я хочу? Гнить?
– Тогда это ваш выбор. Но я не буду в этом участвовать.
– Вас наняли.
– Меня наняли помогать. Не хоронить заживо.
Он отвернулся к окну. К полоске света между шторами.
– Жалеть – не ваша работа?
– Вы слышали.
– Слышал.
Пауза.
– Тогда что – ваша?
Я встала. Направилась к двери.
– Показать, что можно жить иначе. Остальное – вы сами.
Я вышла. Но успела заметить: он смотрел на кубок. Не на стену – на надпись.
На одиннадцатый день приехала она.
Я открыла дверь. Молодая женщина, моложе тридцати. Красивая. Одета ярко – будто витрина. Но глаза – испуганные.
– Я Алина. Бывшая... Григория.
– Знаю.
Она удивилась.
– Откуда?
– Коробочка с кольцом. На тумбочке.
Алина побледнела.
– Он... хранит?
– Стоит рядом с кубком. Тоже лицом к стене.
Она отшатнулась. Я посторонилась, пропуская её внутрь.
Тамары Сергеевны не было – уехала за продуктами. Я провела Алину на кухню.
– Чай?
– Нет. Спасибо. Я должна его увидеть.
– Зачем?
Она посмотрела на меня с удивлением.
– Как – зачем? Я люблю его. Любила. Люблю до сих пор.
– Тогда почему ушли?
Алина села. Руки у неё дрожали – как у Тамары Сергеевны в первый день.
– Потому что он меня выгнал. Я пыталась достучаться. Долго. Приходила. Звонила. Писала. Он не отвечал. Не открывал дверь. Кричал, чтобы я убиралась. Однажды – швырнул телефон в стену, когда я позвонила.
Она замолчала. Глаза блестели.
– Я не бросила его. Он вытолкнул меня. А я... не выдержала. И ушла.
Я смотрела на неё.
– И теперь вернулись.
– Да.
– Почему сейчас?
– Знакомые рассказали. Что он совсем плох. Что не выходит. Что мать в отчаянии. Я думала – может, сейчас... Может, он готов.
Я молчала.
– Он готов?
– Не знаю.
– Вы же с ним общаетесь. Вы – сиделка.
– Я не сиделка.
Алина смотрела на меня с непониманием. Я не стала объяснять.
– Идите. Его комната на втором этаже. В конце коридора.
Она встала. Пошла к лестнице. Остановилась.
– А вы?
– Я буду на кухне.
Она согласилась и поднялась наверх.
Я слышала голоса. Сначала тихие. Потом громче. Его – глухой, злой. Её – срывающийся, умоляющий.
Потом – шаги. Быстрые. По лестнице.
Алина влетела на кухню. Плакала.
– Он не хочет. Не хочет меня видеть.
– Что он сказал?
– Что всё кончено. Что мне не место рядом с ним. Что он... не тот человек.
Она схватила меня за руку.
– Поговорите с ним. Пожалуйста. Объясните, что я...
– Что?
– Что я люблю его. Что готова ждать. Что мне всё равно – бегает он или нет.
Я осторожно освободила руку.
– Это не моё дело.
– Но вы же... Вы рядом с ним. Каждый день. Он с вами разговаривает.
– Потому что я не требую. Не прошу. Не жду ничего.
Алина отступила. Смотрела на меня – будто впервые увидела.
– Вы его... защищаете?
– Я не защищаю. Я просто не давлю.
– А я – давлю?
– Вы приходите с любовью. Но любовь может быть тяжёлой. Когда человек не готов её принять.
Она стояла посреди кухни. Слёзы текли по щекам.
– Тогда что мне делать?
– Ждать. Или – уходить. Ваш выбор.
Алина молчала. Потом вытерла лицо. Выпрямилась.
– Я подожду. Снаружи. Пока он не будет готов.
– Это может быть долго.
– Я знаю.
Она пошла к двери. Остановилась на пороге.
– Вы хороший человек, – сказала тихо. – Даже если сами так не думаете.
Она ушла.
Я осталась одна на кухне. За окном – январский вечер. Серое небо. Ели.
Мне было тридцать четыре. Много лет одна. И сейчас я стояла посреди чужого дома, между чужим сыном и его бывшей невестой, и не понимала, почему мне так важно, чтобы он встал.
Потому что видела себя. В той же темноте. С теми же шторами.
***
На двенадцатый день Григорий спустился вниз.
Я была на кухне – готовила обед. Услышала шаги. Обернулась.
Он стоял в дверях. Бледный. Но – внизу. Первый раз за всё это время.
– Она ушла?
– Алина? Да.
Он не ответил. Прошёл к столу. Сел.
– Налей чай.
Я налила. Поставила перед ним. Он обхватил чашку руками – длинные пальцы, суставы выступают.
– Она говорила с тобой.
– Да.
– Что сказала?
– Что любит тебя. Что не бросала – ты вытолкнул. Что готова ждать.
Он усмехнулся. Горько.
– Ждать чего? Пока я снова стану чемпионом? Не стану.
– Она сказала – ей всё равно.
– Врёт. Всем всё равно, пока не столкнутся. А потом – не выдерживают.
Я села напротив. Положила руки на стол – те самые, сухие, с короткими ногтями. Он посмотрел на них.
– Ты выдержала, – сказал он вдруг.
– Что?
– Потерю мужа. Темноту. Ты – выдержала.
– Выдержала.
– Как?
Я подумала.
– Не знаю. Просто однажды устала лежать. И встала.
– Так просто?
– Нет. Совсем не просто. Но – так.
Он смотрел на меня. Долго.
– Ты не жалеешь меня.
– Нет.
– Почему?
– Потому что жалость – это признание, что человек слабый. А ты – не слабый. Ты сломанный. Это разные вещи.
– Какая разница?
– Слабого не починить. А сломанного – можно.
Он отвернулся. Смотрел в окно. На январское небо.
– Я не хочу, чтобы меня чинили.
– Знаю.
– Тогда зачем ты здесь?
Я встала. Подошла к раковине. Продолжила готовить.
– Потому что когда я лежала – рядом не было никого. И мне было страшнее от этого, чем от боли. Ты не должен быть один.
Он молчал. Пил чай. Я чувствовала его взгляд на своей спине.
– Вера.
– Да?
– Спасибо.
Я не обернулась. Просто кивнула.
Он ушёл наверх. Но дверь в комнату – оставил открытой.
На тринадцатый день приехала Алина снова.
Я открыла. Она стояла на пороге – бледная, решительная.
– Я должна поговорить с ним. Последний раз.
– Он не хочет.
– Знаю. Но я не смогу уйти, пока не скажу.
Я посторонилась.
Она поднялась наверх. Я осталась внизу. Ждала.
Через десять минут раздался крик. Его голос – громкий, злой. Потом – тишина.
Алина спустилась медленно. Глаза красные, но сухие.
– Он выгнал меня.
– Что сказал?
– Что не хочет меня видеть. Что всё, что между нами было – умерло в тот день, когда он перестал бегать. Что я любила чемпиона, а не его.
– Это правда?
Она вздрогнула.
– Нет. Я любила его.
– Тогда почему не смогла остаться?
– Потому что он меня не впускал! – голос сорвался. – Я пыталась. Господи, как я пыталась. А он смотрел сквозь меня. Будто меня нет. Будто я – часть той жизни, которую он похоронил.
Она села на ступеньку лестницы. Обхватила колени руками.
– Знаешь, что он сказал сейчас? Что я жалею его. Что все жалеют. А жалость – хуже ненависти. Потому что от ненависти можно защититься, а от жалости – нет. Она просачивается и убивает медленно.
Я села рядом.
– Он сказал ещё кое-что.
– Что?
– Что ты – не жалеешь. Что это единственное, что его держит.
Алина подняла на меня глаза.
– Ты?
– Я.
Она не отводила глаз. Я видела, как что-то меняется в её лице. Понимание. Принятие. Может – облегчение.
– Ты его вытащишь.
– Не я. Он сам.
– Но ты будешь рядом.
Я не ответила. Она встала. Отряхнула пальто.
– Я уйду. Насовсем. Он выбрал. Не меня.
– Мне жаль.
– Не надо, – она улыбнулась. Грустно, но спокойно. – Если он выберется – это главное. Даже если не со мной.
Она ушла. Я закрыла дверь.
Вечером поднялась к нему. Он сидел у окна. Шторы были приоткрыты – там, где я оставила в прошлый раз.
– Она ушла, – сказала я.
– Знаю.
– Насовсем.
Он кивнул.
– Почему ты её прогнал?
Он повернулся ко мне. Лицо усталое, но – другое. Будто что-то сдвинулось.
– Потому что она жалела. Я видел это в глазах. Каждый раз, когда она смотрела. «Бедный Гриша. Сломанный Гриша». Я не мог этого выносить.
– А я?
– Ты – нет.
Он встал. Подошёл ко мне. Близко. Я видела его глаза – серые, усталые, но живые.
– Ты смотришь на меня так, будто я нормальный. Будто со мной всё в порядке. Будто я – просто человек, а не инвалид без ноги, которому нужна жалость.
– Нога у тебя на месте.
Он усмехнулся.
– Физически – да. А внутри – нет. Я потерял то, что делало меня мной. И все вокруг смотрели на эту пустоту. А ты – нет.
– Я вижу другое.
– Что?
– Человека, который может встать. Если захочет.
Он стоял рядом. Близко. Я чувствовала запах – мыло, чай, что-то ещё. Не болезнь. Не застой. Просто – человек.
– Почему тебе не всё равно? – спросил он тихо.
– Потому что я была такой же. И никто не пришёл. Я справилась сама, но... Было бы легче, если бы рядом был кто-то. Кто не жалеет. Просто – рядом.
Он смотрел на меня. Долго.
– Останься.
***
На четырнадцатый день он открыл шторы.
Сам. Полностью. Утренний свет залил комнату. Я вошла с завтраком и остановилась на пороге.
Он стоял у окна. Смотрел на сад. На ели. На январское небо – серое, но с полоской голубого на горизонте.
– Вера.
– Да?
– Подойди.
Я подошла. Встала рядом.
– Смотри.
Я смотрела. Сад. Деревья. Снег.
– Я столько времени не видел этого. Закрывал шторы и думал, что если не смотрю – значит, там ничего нет. А оно есть. Было всё время.
– Да.
Он повернулся ко мне.
– Ты разворачивала кубок.
– Да.
– Каждый день.
– Пока ты не попросил перестать.
– Я не просил.
Я посмотрела на тумбочку. Кубок стоял лицом к комнате. Золотистый. «Первое место. Чемпионат России».
Но я его не трогала с прошлого раза.
Он перехватил мой взгляд.
– Я сам. Вчера. Ночью.
– Почему?
Он не сразу ответил.
– Потому что понял. Прятать прошлое – не значит убить его. Оно всё равно есть. Было. Всегда будет. Я был чемпионом. Это факт. Я им больше не стану. Тоже факт. Но первый – не исчезает из-за второго.
Я молчала.
– Ты сказала – встала, потому что он бы не хотел, чтобы ты гнила. Муж.
– Да.
– Я думал об этом. Всю ночь. А чего бы хотел я? Тот, прежний? Чемпион?
– И?
– Он бы хотел, чтобы я жил. Может, не бегал – но жил. Выходил. Дышал. Что-то делал.
Он подошёл к тумбочке. Взял кубок. Повертел в руках.
– Я хранил это как памятник себе. Мёртвому. А это – не памятник. Это – часть меня. Живого.
Он поставил кубок на место. Повернулся ко мне.
– Ты не жалеешь меня.
– Нет.
– Почему?
– Потому что жалость – это когда смотришь сверху вниз. А я смотрю на тебя прямо.
Он подошёл ближе. Взял мою руку. Сухую, огрубевшую, с короткими ногтями.
– Руки человека, который не сдаётся.
– Да.
– Который встаёт.
– Да.
Он держал мою руку. Я не отнимала.
– Вера.
– Да?
– Останься. Не как сиделка.
Я смотрела на него. На его глаза – серые, живые. На его лицо – осунувшееся, но другое. На его плечи – всё ещё широкие, но уже не согнутые.
– Я не уйду.
– Почему?
– Потому что когда я лежала – рядом не было никого. А ты – не один.
Он не отпускал мою руку.
За окном – январь. Серое небо. Ели.
И полоска голубого – там, где когда-нибудь будет весна.
На пятнадцатый день он вышел из дома.
Просто спустился по лестнице, открыл дверь и вышел. Я стояла на кухне у окна и смотрела, как он идёт по дорожке к калитке. Медленно. Неуверенно. Но – идёт.
Тамара Сергеевна подошла ко мне.
– Я не верю, – прошептала она.
– Я тоже.
Она повернулась ко мне. Глаза мокрые.
– Спасибо. Я не знаю, как вы это сделали, но...
– Я ничего не делала. Он сам.
– Но вы были рядом.
– Была.
Она выждала.
– Вы останетесь?
Я смотрела в окно. Григорий дошёл до калитки. Остановился. Стоял, глядя на дорогу. На деревья. На небо.
– Да.
– Как кто?
Я улыбнулась. Кажется, первый раз за эти дни.
– Как человек. Просто – человек рядом.
Тамара Сергеевна отвернулась, вытирая глаза.
Вечером Григорий вернулся. Щёки раскраснелись от холода. Глаза – яркие.
– Я дошёл до конца улицы.
– Далеко.
– Нет. Но – начало.
Он снял куртку. Подошёл ко мне. Взял за руку – те же огрубевшие ладони, короткие ногти.
– Жалеть – не твоя работа.
– Нет.
– А что – твоя?
Я посмотрела на него.
– Быть рядом. Пока не встанешь.
– Я встал.
– Знаю.
Он не отпускал мою руку.
– Тогда что теперь?
Я посмотрела в окно. Январь. Серое небо с полоской голубого. Ели у дома.
– Теперь – идти дальше. Вместе.
Он улыбнулся. Впервые – по-настоящему.
– Вместе.
В его комнате – кубок. Золотистый, с гравировкой. Лицом к комнате.
И шторы – открытые.
Свет.