Олеся стояла у окна и смотрела на заснеженный двор, где дворник Семёныч методично скоблил лёд у подъезда. В кармане её халата лежал договор аренды — свежий, пахнущий типографской краской, на однокомнатную квартиру на Советской улице. Подписанный вчера. Оплаченный на три месяца вперёд.
— Мама хочет пожить у нас и без разговоров! — Гоша даже не поднял головы от телефона, когда бросил эту фразу за завтраком.
Она обернулась. Муж сидел развалившись на кухонном стуле, листал ленту новостей и жевал бутерброд с колбасой. Крошки сыпались на футболку с выцветшим принтом какой-то рок-группы. Пять лет назад Олеся находила эту расслабленность милой. Сейчас она раздражала до скрежета зубов.
— Гоша, мы об этом уже говорили...
— Не говорили. Ты говорила. Я слушал. Разница есть.
Он наконец оторвался от экрана и посмотрел на неё. В его взгляде читалось что-то упрямое, почти детское. Олеся знала это выражение — так Гоша смотрел, когда решение уже принято и обсуждению не подлежит.
— Мама продала свою квартиру, — продолжил он. — Деньги вложила во что-то там, в какой-то проект дяди Вити. Теперь живёт у него с тётей Клавой, но там совсем тесно. Ей некуда идти.
— Как это некуда? — Олеся почувствовала, как внутри всё напрягается. — У неё же была двухкомнатная квартира в центре! Зачем она её продала?
— Витя обещал золотые горы. Типа инвестиции в бизнес, доходность там, перспективы...
— И она поверила?
Гоша пожал плечами:
— Она моя мать. Я не могу её бросить.
Олеся отвернулась к окну. Семёныч уже добрался до соседнего подъезда. Размеренно, без спешки. Как будто время не имело значения. А ведь у неё время было. Ровно неделю назад она поняла: если сейчас не сделать выбор, её просто затянет в эту воронку семейных обязательств, где её собственная жизнь растворится окончательно.
— Когда она приезжает? — спросила Олеся, не оборачиваясь.
— В пятницу. Витя привезёт её с вещами после обеда.
Сегодня был вторник.
Она налила себе кофе из турки — крепкий, почти чёрный — и села напротив мужа. Нужно было взять себя в руки. Посмотреть на ситуацию трезво.
— Гош, ты понимаешь, что у нас двушка? Где она будет жить? В зале?
— Ну да. Диван разложим, шкаф освободим...
— А где я буду работать? Мой компьютер стоит в зале. Я там провожу онлайн-консультации.
— Перенесёшь в спальню.
Олеся сделала глоток кофе. Горячий, обжигающий.
— Раиса Петровна не работает. Она будет дома целыми днями. Я не смогу работать, когда она в соседней комнате включает телевизор на полную громкость.
— Мама, она привыкнет. Ты же знаешь, у неё слух плохой.
— Знаю. Поэтому и говорю.
Гоша вздохнул, отложил телефон и потёр лицо ладонями. Когда он так делал, становился похож на уставшего школьника, которого заставляют решать слишком сложную задачу.
— Слушай, ну что ты хочешь от меня? Выставить мать на улицу?
— Я хочу, чтобы мы приняли решение вместе. А не так, что ты сообщаешь мне факт.
— Я и сообщаю факт. Мама переезжает к нам. На время.
— На какое время?
— Пока не разберётся с ситуацией.
— Какой ситуацией? Гоша, она продала квартиру! Какую ситуацию можно разобрать?
Он замолчал. Олеся видела, как напряглась его челюсть. Этот разговор шёл по кругу, как всегда. Как в прошлом году, когда Раиса Петровна приезжала «на две недели» и осталась на три месяца. Как позапрошлым летом, когда свекровь решила, что их дача — идеальное место для её подруг из пенсионного клуба.
— Я пойду на работу, — Гоша встал, сунул телефон в карман джинсов. — Вечером обсудим детали.
— Какие детали? — Олеся тоже поднялась. — Детали того, как я должна подвинуться и освободить место?
Он остановился в дверях, обернулся. В его глазах мелькнуло раздражение:
— Не начинай, Олеся. Серьёзно. У меня сегодня аврал на работе, мне не до этого.
— А у меня до этого?
Хлопок двери. Гоша ушёл.
Олеся осталась стоять посреди кухни с чашкой остывающего кофе в руках. За окном Семёныч закончил свою работу и неспешно пошёл к подсобке. Размеренно. Спокойно. Без надрыва.
Она достала из кармана сложенный договор. Развернула. Прочитала ещё раз адрес: улица Советская, дом 47, квартира 23. Однокомнатная. Восьмой этаж. С балконом и видом на парк.
Хозяйка квартиры, женщина лет пятидесяти с усталым лицом и крашеными волосами, вчера долго рассматривала Олесю, когда та пришла на просмотр.
— Одна будете жить? — спросила она.
— Одна.
— От мужа уходите?
— Пока не знаю.
Женщина кивнула, как будто этот ответ объяснял всё:
— Понимаю. У меня тоже так было. Сначала сняла квартиру, пожила отдельно. Потом поняла — не хочу возвращаться.
Олеся тогда не ответила ничего. Просто подписала договор и перевела деньги.
Телефон завибрировал. Сообщение от дяди Вити: «Олеся, привет! Можешь освободить в пятницу после трёх? Привезу Раису Петровну с вещами. Она очень волнуется, переживает, что вас обременяет. Скажи ей пару тёплых слов, а?»
Она перечитала сообщение два раза. Дядя Витя всегда был таким — обходительным, вкрадчивым. Умел подобрать слова так, чтобы отказать стало неудобно.
Олеся набрала ответ: «Хорошо. Встретимся», — и отправила.
А потом открыла чат с Гошей и написала: «Мне нужно уехать в пятницу утром. Вернусь поздно вечером. Встречай маму сам».
Ответ пришёл через минуту: «Ты чего? Олеся, это несерьёзно».
«Очень серьёзно. У меня встреча с клиентом. Важная».
«Перенеси».
«Не могу».
Три точки замигали на экране — Гоша печатал ответ. Потом исчезли. Потом появились снова.
«Ладно. Разберёмся как-нибудь».
Олеся выдохнула. Положила телефон на стол. Посмотрела на договор аренды.
В пятницу она уедет на Советскую, 47. Отнесёт туда вещи. Первую партию — самое необходимое. Постельное бельё, одежду на неделю, косметику, ноутбук. Остальное — потом. Постепенно. Чтобы Гоша не заметил сразу.
Она ещё не знала, что будет дальше. Вернётся ли она. Простит ли его. Захочет ли он понять.
Но одно Олеся знала точно: когда Раиса Петровна войдёт в их квартиру в пятницу вечером, её здесь уже не будет.
Пятница наступила быстрее, чем Олеся ожидала. Утром она собрала две большие сумки — одежду, документы, ноутбук, зарядки, косметичку. Всё то, без чего нельзя было обойтись в ближайшие недели. Гоша ушёл на работу рано, даже не позавтракав. Перед уходом бросил только: "Постарайся вернуться пораньше. Хотя бы к восьми".
Олеся промолчала.
В половине одиннадцатого она уже стояла в квартире на Советской, расставляя вещи по полкам. Квартира оказалась светлее, чем казалась при первом осмотре. Солнце било в окна, освещая пустые стены и старый паркет. Тихо. Никакого гула телевизора, никаких шагов в коридоре. Только редкие звуки с улицы — лай собаки во дворе, смех детей на площадке.
Она включила чайник, достала пачку печенья, которую прихватила из дома. Села на подоконник и посмотрела вниз, на заснеженный парк. Деревья стояли голые, чёрные на фоне белого снега. Несколько человек гуляли по дорожкам — кто с собакой, кто с коляской.
Телефон зазвонил ровно в три часа дня. Гоша.
— Ты где? — голос был напряжённый.
— Я же говорила. Встреча с клиентом.
— Мама уже здесь. Витя привёз её час назад. Она спрашивает, где ты.
Олеся сжала телефон сильнее.
— Скажи, что задерживаюсь.
— Олеся, какого... Ты серьёзно сейчас?
— Очень серьёзно.
Гоша молчал несколько секунд. Потом выдохнул:
— Ладно. Приезжай, когда освободишься. Но предупреждаю — мама расстроена.
Он повесил трубку.
Олеся отложила телефон и снова посмотрела в окно. Расстроена. Раиса Петровна всегда была расстроена, когда что-то шло не по её плану. Она умела обижаться так, что все вокруг начинали чувствовать себя виноватыми. Особенно Гоша.
Вечером, уже в восьмом часу, Олеся получила ещё одно сообщение. От дяди Вити: "Олеся, позвони, пожалуйста. Срочно".
Она набрала его номер.
— Олеся, что происходит? — голос дяди Вити звучал встревоженно. — Раиса Петровна звонила мне в слезах. Говорит, ты её игнорируешь.
— Я работаю, Витя. У меня клиент.
— В восемь вечера?
— Да.
Пауза.
— Послушай, я понимаю, что ситуация непростая, — дядя Витя перешёл на примирительный тон. — Но Раиса Петровна очень переживает. Она всё-таки мать Гоши. И ей действительно некуда идти. Ты же понимаешь?
— Понимаю, — ответила Олеся сухо. — Но это не снимает с неё ответственности за то, что она продала квартиру без обдумывания последствий.
— Ну так получилось...
— Получилось, потому что вы пообещали ей золотые горы, а теперь она осталась ни с чем.
Дядя Витя замолчал. Олеся слышала, как он тяжело дышит на том конце провода.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я понял. Ты злишься на меня. Но зачем срываться на Раисе Петровне?
— Я не срываюсь. Я просто хочу, чтобы мои интересы тоже учитывались.
Он повесил трубку, не попрощавшись.
Олеся легла на диван, укрылась пледом. Телефон продолжал вибрировать — сообщения от Гоши, от дяди Вити, даже от тёти Клавы. Она отключила звук и закрыла глаза.
На следующее утро Олеся проснулась от звонка в дверь. Она вскочила, испуганно оглядываясь. Кто мог знать её новый адрес? Только хозяйка квартиры, но та не должна была приходить до конца месяца.
Звонок повторился — настойчиво, долго.
Олеся подошла к двери, посмотрела в глазок. На лестничной площадке стояла Раиса Петровна. В старой дублёнке, с платком на голове. Лицо красное, глаза сердитые.
Сердце ухнуло вниз. Откуда она узнала?
— Открывай! — голос свекрови был громким, резким. — Я знаю, что ты там!
Олеся отступила от двери. Руки задрожали.
— Открывай, я сказала! — Раиса Петровна начала колотить в дверь кулаком. — Думаешь, я дура? Думаешь, не узнаю, что ты сбежала? Гоша всё мне рассказал!
Олеся прислонилась к стене. Нужно было что-то делать. Открыть? Не открывать? Позвонить Гоше?
— Ты меня слышишь?! — свекровь продолжала орать. — Ты что, совсем совести нет? Бросила мужа в такой момент! Бросила меня!
Олеся закрыла глаза. Дышать становилось тяжело.
Раиса Петровна замолчала на мгновение. Потом раздался грохот — она что-то ударила об дверь. Металлический звук, похожий на падение сумки с железными замками.
— Ты думаешь, я не знаю, кто ты такая?! — свекровь снова закричала, и голос её стал почти истерическим. — Ты всегда смотрела на меня сверху вниз! Всегда считала себя лучше! А теперь вот как поступаешь!
Грохот повторился. На этот раз что-то стеклянное — звук разбитой бутылки или банки.
— Раиса Петровна, прекратите! — послышался голос соседки. — Что вы творите? Я полицию вызову!
— Вызывайте! — заорала свекровь. — Пусть все знают, какая она!
Олеся съехала по стене вниз, села на пол. Руки тряслись так сильно, что она едва могла держать телефон. Набрала Гошу.
— Алло? — он ответил сразу.
— Твоя мать здесь. У меня под дверью. Орёт и всё крушит.
— Что? Как она...
— Ты ей сказал, где я?!
— Нет! Я не... Постой, она ушла утром. Сказала, что идёт в магазин...
— Она здесь, Гоша! И она совсем...
Ещё один удар. Звук разбивающегося стекла.
— Я сейчас приеду, — Гоша говорил быстро, нервно. — Жди. Не открывай ей.
Он повесил трубку.
Олеся осталась сидеть на полу, прижав колени к груди. За дверью Раиса Петровна продолжала кричать, что-то швырять, топать ногами. Соседка пыталась её успокоить, но свекровь только разъярялась ещё больше.
— Вы все против меня! — голос её срывался. — Все! И эта неблагодарная, и вы!
Олеся закрыла уши ладонями, но звуки всё равно пробивались. Крики, грохот, плач. Раиса Петровна плакала теперь — громко, навзрыд.
Минут через двадцать послышались тяжёлые быстрые шаги. Гоша.
— Мам! Мам, прекрати! — его голос был строгим.
— Гоша... Гошенька... — свекровь всхлипывала. — Она меня бросила... Она тебя бросила...
— Пойдём отсюда. Пойдём домой.
— Я не уйду! Пусть она откроет! Пусть объяснит!
Олеся медленно поднялась с пола, подошла к двери. Посмотрела в глазок. Гоша держал мать за плечи, пытался увести. Раиса Петровна вырывалась, размахивала руками. На полу валялись осколки — разбитая ваза с площадки, какие-то банки.
Она отступила от двери. Не будет открывать. Не сейчас.
Через полчаса они ушли. Олеся услышала, как хлопнула дверь подъезда.
Она открыла свою дверь, вышла на площадку. Осколки, мусор, разлитая вода. Соседка стояла у своей двери, смотрела с укоризной.
— Это ваша свекровь? — спросила она.
Олеся кивнула.
— Уберу сейчас, — сказала тихо.
Соседка вздохнула и скрылась за дверью.
Олеся принесла веник, совок. Молча убрала осколки. Вытерла воду. Села на ступеньку и посмотрела на телефон.
Сообщение от Гоши: "Нам нужно поговорить. Завтра. Приезжай".
Олеся не спала всю ночь. Лежала на диване, смотрела в потолок и слушала тишину. Непривычную, почти звенящую тишину. За окном иногда проезжала машина, скрипел снег под чьими-то шагами. Больше ничего.
Она думала о том, что скажет Гоше завтра. Как объяснит то, что сама ещё не до конца понимала. Что она не убегает от него. Что просто не может больше жить в доме, где её мнение ничего не значит.
Утром Олеся оделась, выпила кофе и поехала на старую квартиру. В маршрутке было душно и людно. Женщина рядом громко разговаривала по телефону, ругалась с кем-то из родственников. Олеся слушала этот разговор и думала, что семейные конфликты везде одинаковые — одни и те же претензии, одни и те же обиды.
Дверь открыл Гоша. Выглядел он уставшим — под глазами круги, щетина на щеках. Футболка помятая.
— Заходи, — сказал он тихо.
Олеся прошла в коридор. В квартире пахло чем-то затхлым, несвежим. Дверь в зал была закрыта.
— Мама спит, — объяснил Гоша. — Вчера ей дали успокоительное. Она всю ночь рыдала.
Они прошли на кухню. Гоша налил чай, придвинул ей чашку. Сел напротив.
— Как ты узнал адрес? — спросила Олеся.
— Не я. Витя узнал. Через знакомых. Он занимается недвижимостью, у него связи. Я даже не просил его.
— А маме сказал?
— Не я. Тётя Клава. Она услышала, как Витя по телефону кому-то этот адрес диктовал. Позвонила маме и... — Гоша провёл рукой по лицу. — Ты же знаешь Клаву. Она считает, что поступила правильно.
Олеся отпила чай. Горячий, слишком сладкий.
— Гоша, я не могу так жить.
— Я знаю.
Она подняла на него глаза. Он смотрел в окно, на двор, где дворник Семёныч снова скоблил лёд.
— Мама не специально, — продолжил Гоша. — Она просто... она в панике. Квартиры нет, денег нет. Витя говорит, что проект провалился. Все вложения сгорели. У неё ничего не осталось.
— И поэтому она имеет право громить чужую квартиру?
— Нет. Конечно нет. Я с ней говорил. Объяснял, что так нельзя. Она обещала извиниться перед тобой.
Олеся усмехнулась:
— Обещала? Гош, она меня ненавидит. Всегда ненавидела. Просто раньше скрывала это получше.
— Она не...
— Ненавидела. Потому что я не та невестка, которую она хотела для тебя. Я работаю, у меня своё мнение, я не готовлю ей любимые блюда и не слушаю её советы.
Гоша молчал. Олеся видела, что он не знает, что сказать. Потому что это была правда. И он это знал.
— Что ты хочешь? — спросил он наконец.
— Я хочу, чтобы ты сделал выбор. Между мной и твоей матерью.
— Это несправедливо.
— Справедливо. Потому что я уже сделала свой выбор. Я ухожу, Гоша. И если ты хочешь, чтобы я вернулась, то Раиса Петровна должна найти другое жильё.
Он покачал головой:
— Ей некуда идти.
— Витя с Клавой могут оставить её у себя.
— Там тесно.
— Можно снять ей квартиру.
— На какие деньги? У меня ипотека, кредит на машину...
— Тогда пусть живёт у Вити. Это его вина, что она осталась без денег.
Гоша резко встал, отошёл к окну. Стоял, засунув руки в карманы джинсов.
— Я не могу выгнать мать на улицу.
— Я не прошу тебя выгонять её на улицу. Я прошу найти компромисс. Но не за мой счёт.
Он обернулся. В глазах его читалась обида.
— Значит, всё. Ты уходишь.
— Я уже ушла, Гоша. Три дня назад. Ты просто не заметил.
Тишина повисла между ними — тяжёлая, липкая. Олеся допила чай, поставила чашку на стол.
— Мне пора, — сказала она.
— Подожди. — Гоша сделал шаг к ней. — Давай... давай попробуем как-то договориться. Может, мама поживёт месяц, потом мы что-то придумаем...
— Нет. Я не хочу ждать месяц. Потом будет ещё месяц. А потом ещё. Я знаю, как это работает.
Она встала, взяла сумку. Гоша смотрел на неё растерянно.
— И что теперь? Развод?
— Не знаю. Дай мне время подумать.
Олеся вышла из кухни, прошла в коридор. У двери зала остановилась. За ней было тихо. Раиса Петровна спала или притворялась спящей.
— Олесь, — позвал Гоша из кухни. — Я правда люблю тебя.
Она обернулась. Он стоял в дверном проёме, и в этот момент выглядел таким беспомощным, что ей стало почти жаль его.
— Знаю, — сказала она. — Но любви мало, Гоша. Нужно ещё уважение.
Она вышла из квартиры, закрыла за собой дверь. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, перехватил дыхание.
Олеся достала телефон, написала дяде Вите: "Витя, ты разрушил жизнь Раисы Петровны своими обещаниями. Теперь разбирайся сам. Она твоя ответственность".
Потом написала тёте Клаве: "Больше никогда не вмешивайтесь в мою жизнь. Иначе я подам заявление в полицию за вчерашний инцидент".
Отправила оба сообщения и пошла к остановке.
Вечером Олеся сидела на подоконнике в квартире на Советской и смотрела, как в парке зажигаются фонари. Телефон лежал рядом — выключенный. Завтра она включит его. Ответит на сообщения. Может быть, даже согласится на встречу с Гошей, если он напишет.
А пока она просто сидела и дышала. Впервые за много лет — свободно.
И это было самое правильное решение в её жизни.