– Ты располнела. Мне стыдно с тобой выходить.
Виктор сказал это при своей маме. За обеденным столом. В воскресенье.
Двадцать пять лет брака. Одна дочь. Общая квартира, общая жизнь, общие планы на старость.
И вот — стыдно.
Через восемь месяцев я похудела на пятнадцать килограмм. И на один штамп в паспорте.
***
Мы с Виктором познакомились в девяносто девятом. Мне было двадцать один, ему — двадцать пять. Он работал инженером на заводе, я — бухгалтером в той же конторе. Познакомились на корпоративе, разговорились, обменялись номерами.
Через два года поженились. Ещё через год родилась Маша — наша дочь. Сейчас ей двадцать четыре, живёт отдельно, работает.
Первые годы брака были хорошими. Обычными, без особых потрясений. Ипотека, ремонт, детский сад, школа. Работа, дом, работа. Как у всех.
Я всегда была полненькой. Не толстой — полненькой. Пятьдесят второй размер, широкие бёдра, мягкий живот. Виктор знал это, когда женился. Видел, понимал, принимал.
Или так мне казалось.
***
Первые замечания начались лет десять назад.
Мне исполнилось тридцать восемь. Виктору — сорок два. Дочь — подросток, у неё свои дела. Мы остались вдвоём — и он начал смотреть.
Не на меня. На моё тело.
– Надь, ты поправилась, кажется.
Я поправилась. На пару килограмм после отпуска. Бывает.
– Может, на диету сядешь? Я видел рекламу — там за месяц минус пять кило.
Я села на диету. Скинула три. Набрала обратно.
Виктор качал головой.
– Ну вот, опять. Ты совсем за собой не следишь.
Не слежу. Работаю с восьми до шести, готовлю, убираю, стираю. Но за собой — не слежу.
А он? Он за собой следил?
Десять лет назад у него был плоский живот. Сейчас — пузо. Под сотню килограмм. Залысины, второй подбородок, одышка при подъёме на третий этаж.
Но он — мужчина. Ему можно.
***
Замечания становились чаще.
– Надь, это платье тебя полнит.
– Надь, может, не будешь добавку?
– Надь, ты видела себя в зеркале?
Я видела. Семьдесят восемь килограмм. Пятьдесят второй размер. Не модель — но и не чудовище.
Двадцать пять лет назад он влюбился в меня такую. С широкими бёдрами и мягким животом. Что изменилось?
Он изменился.
Или просто — перестал скрывать.
Но общество было готово к такой любви далеко не сразу: "Стыдно любить после 50": почему обществу выгодно ваше одиночество
***
Два года назад случился первый публичный случай.
День рождения друзей. Застолье, гости, тосты. Я надела новое платье — синее, красивое, Маша помогала выбирать.
Виктор посмотрел на меня и хмыкнул.
– Жена у меня — не модель, конечно. Но готовит хорошо.
Гости засмеялись. Вежливо, неловко.
Я улыбнулась. Внутри что-то сжалось — но я улыбнулась.
Вечером сказала ему:
– Зачем ты так? При людях?
– Что такого? Шутка же. Ты чего, обиделась?
– Обиделась. Мне неприятно.
– Надь, ну хватит. Ты слишком чувствительная. Я же любя.
Любя. Он — любя.
***
А потом был тот день.
Май прошлого года. Воскресенье. Галина Степановна — свекровь — приехала в гости.
Мы сидели за столом: я, Виктор, его мама. Обедали. Я приготовила борщ — его любимый, с чесноком и сметаной.
Свекровь ела молча. Виктор ел с аппетитом — две тарелки, хлеб с маслом.
Потом откинулся на стуле и посмотрел на меня.
– Надь, а ты себе-то много не накладывай.
Я замерла с ложкой.
– Что?
– Ну, ты же видишь. Ты располнела. Мне стыдно с тобой выходить.
Тишина.
Галина Степановна опустила глаза. Ничего не сказала.
Я сидела и смотрела на мужа. На его пузо, которое нависало над ремнём. На второй подбородок. На пятно от борща на рубашке.
Стыдно. Ему — стыдно.
– Мне — стыдно, – повторил он, будто я не расслышала. – Коллеги жён приводят — стройные, ухоженные. А ты...
– А я — что?
– Ну вот, – он развёл руками. – Сама знаешь.
Сама знаю. Двадцать пять лет вместе. Одна дочь. Тысячи обедов, ужинов, завтраков. Стирка, глажка, уборка.
И — стыдно.
Я встала из-за стола.
– Мам, спасибо, что приехали. Приятного аппетита.
Вышла в спальню. Закрыла дверь.
***
Вечером Виктор пришёл мириться.
Узнайте, что ещё говорят мужчины на свиданиях: "Женщина за 45 — это уже товар со скидкой" — мужчина выдал эту философию на втором свидани
– Надь, ну ты чего? Обиделась?
– Обиделась.
– Да я же правду сказал! Ты же правда поправилась!
– Двадцать пять лет, Виктор. Двадцать пять лет я живу с тобой. И ты при своей маме говоришь, что тебе стыдно.
– Ну, мама же понимает. Она сама худенькая была всегда.
– А я — не худенькая. Ты это знал, когда женился.
– Но ты же ещё больше стала!
– А ты? – я посмотрела на его живот. – Ты — не стал?
Он опустил глаза.
– Это другое. Я мужик.
– Мужик, которому стыдно за жену. За женщину, которая двадцать пять лет рядом.
– Надь, ну хватит! Я не хотел обидеть!
– А обидел.
Он ушёл в гостиную. Спал на диване.
А я лежала без сна и думала.
***
На следующий день позвонила Маше.
– Мам, ты как?
– Нормально.
– Папа написал, что вы поссорились. Что случилось?
Я рассказала. Дочь молчала.
– Мам, – сказала она наконец. – Это ужасно.
– Я знаю.
– Он не имел права. При бабушке!
– Я знаю.
– Что ты будешь делать?
Хороший вопрос. Что буду делать?
Терпеть дальше? Слушать, как он стыдится меня?
Или...
– Не знаю пока, Маш. Думаю.
***
Через неделю позвонила подруге Тане.
– Тань, можно увидеться?
Мы сидели в кафе. Я рассказала всё — про замечания, про "не модель", про "стыдно выходить".
Таня слушала молча.
– Надь, – сказала она. – Ты чего хочешь?
– Не знаю.
– Хочешь, чтобы он извинился?
– Хочу.
– Извинится. И через неделю скажет то же самое.
Я молчала.
– Надь, вопрос другой. Ты хочешь с ним жить? После такого?
Хочу ли?
Двадцать пять лет. Общая квартира, общая дочь, общая история. Можно ли это перечеркнуть из-за одной фразы?
А можно ли — не перечёркивать?
***
Я приняла решение в ту же ночь.
Не про развод — пока. Про себя.
Если он считает, что я толстая — я похудею. Но не для него. Для себя.
Чтобы посмотреть в зеркало и увидеть женщину, которой не стыдно. Которая нравится себе. Которая сама решает, как выглядеть.
На следующий день записалась в спортзал. Нашла диетолога. Начала считать калории.
Семьдесят восемь килограмм. Цель — шестьдесят пять.
Посмотрим.
***
Первый месяц был тяжёлым.
Тренировки три раза в неделю. Подъём в шесть, зал до работы. Вечером — прогулка час.
Еда по граммам. Никаких "чуть-чуть", "на один раз", "сегодня можно".
Виктор смотрел с удивлением.
– Надь, ты чего это?
– Худею.
– О! Наконец-то! Молодец!
Молодец. Он думал — для него стараюсь.
Я не спорила. Пусть думает.
Через месяц — минус три кило. Через два — ещё два. К Новому году — семьдесят килограмм.
Виктор был доволен.
– Смотри, Надь, уже видно! Так держать!
Так держать. Он хвалил, как собаку за трюк.
***
К февралю я весила шестьдесят пять.
Тринадцать килограмм за восемь месяцев. Размер — сорок восьмой вместо пятьдесят второго. Новые джинсы, новые платья. Другое отражение в зеркале.
Виктор сиял.
– Надька, ну ты красотка! Вот теперь — не стыдно!
Не стыдно. Теперь — не стыдно.
Я смотрела на него и думала: а раньше — было стыдно. Двадцать пять лет рядом — и стыдно.
***
В марте я скинула ещё два кило. Шестьдесят три.
Пятнадцать килограмм. Сорок шестой размер.
Виктор предложил отметить.
– Надь, давай в ресторан сходим? Ты заслужила!
– Давай, – сказала я.
Мы пошли в субботу вечером. Хороший ресторан, красивый интерьер, дорогое меню.
Я надела новое платье — красное, облегающее. То, которое раньше не влезло бы.
Виктор смотрел с одобрением.
– Вот теперь — другое дело! Жена — картинка!
Картинка. Не человек — картинка.
Мы заказали ужин. Виктор ел стейк с картошкой, пил вино. Я — салат, рыбу.
К десерту я сказала:
– Виктор. Я подаю на развод.
Он поперхнулся.
– Что?!
– Развод. Я ухожу.
Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то на китайском.
– Надь, ты шутишь?
– Нет.
– Но почему?! Ты же похудела! Всё же хорошо!
Всё хорошо. Потому что похудела.
– Виктор, – сказала я. – Помнишь, что ты сказал в мае? При своей маме?
Он нахмурился.
– Ну... что-то про вес?
– "Мне стыдно с тобой выходить". Помнишь?
– Ну... да. Но это же было давно!
– Восемь месяцев назад.
– И что? Ты же похудела! Проблема решена!
– Проблема не решена, Виктор. Проблема — в тебе.
Он открыл рот. Закрыл.
– Ты двадцать пять лет жил со мной. Знал, какая я. И при своей маме сказал, что тебе стыдно. Не дома, не наедине — при маме.
– Я погорячился!
– Ты сказал правду. Тебе было стыдно. За женщину, которая двадцать пять лет рядом.
– Надь, ну я же...
– Я похудела, Виктор. Пятнадцать килограмм. Но не для тебя. Для себя. Чтобы посмотреть в зеркало — и увидеть женщину, которая себе нравится.
– И что теперь?
– Теперь — развод.
Он сидел бледный.
– Надь, ты серьёзно? Из-за одной фразы?
– Не из-за фразы. Из-за того, что ты думал всё это время. Фраза — только вслух сказала то, что ты чувствовал.
***
Мы развелись в марте.
Быстро, без скандалов. Квартиру разменяли — мне однушка, ему однушка. Дочь взрослая, делить нечего.
Виктор до последнего не верил.
– Надь, может, подождём? Может, ты передумаешь?
– Не передумаю.
– Но я же люблю тебя!
– Ты любишь меня — стройную. А полную — было стыдно.
– Я изменюсь!
– Может быть. Но не со мной.
***
Прошло три месяца после развода.
Я живу одна. В маленькой квартире, с кошкой и цветами на подоконнике.
Вешу шестьдесят три килограмма. Хожу в зал три раза в неделю. Ем то, что хочу — но по граммам.
Виктор звонит раз в неделю. Просит встретиться, поговорить. Говорит — понял, что любит. Говорит — был дураком.
Был. И есть.
Маша приезжает по выходным. Говорит — я молодец. Говорит — папа осознал.
Может, и осознал. Только поздно.
***
Мама моя сказала:
– Надя, может, зря? Двадцать пять лет — не шутка. Ну сказал и сказал. Мужики все такие.
– Все, мам?
– Ну... многие.
– А я не хочу с "многими". Хочу с тем, кому не стыдно.
Таня сказала:
– Молодец. Для себя, не для него. Правильно.
Маша сказала:
– Мам, ты счастливая?
Счастливая ли?
Не знаю. Спокойная — да. Свободная — да. Лёгкая — во всех смыслах.
А счастливая... посмотрим.
***
Иногда смотрю в зеркало и думаю.
Пятнадцать килограмм. Восемь месяцев работы. Новое тело, новая жизнь.
И одна фраза, которая всё перевернула.
"Мне стыдно с тобой выходить".
Он сказал это при маме. За обедом. В воскресенье.
Двадцать пять лет — и стыдно.
Теперь ему не стыдно. Потому что меня рядом нет.
А мне — не стыдно. Потому что я себе нравлюсь. Впервые за много лет.
***
Вчера Виктор прислал длинное сообщение.
"Надя, прости меня. Я был идиотом. Ты самая лучшая женщина, которую я знал. Я люблю тебя — любой. Толстой, худой, какой угодно. Давай попробуем снова. Пожалуйста."
Я прочитала. Посмотрела на себя в зеркало.
Шестьдесят три килограмма. Красное платье, которое теперь впору.
Любой, говорит. Толстой, худой.
А при маме — было стыдно.
Я не ответила. Заблокировала номер.
Может, жестоко. Может, можно было простить.
Но есть слова, которые не забываются. Есть унижения, которые не стираются.
Пятнадцать килограмм ушло. Вместе с ним.
Из-за одной фразы разрушила семью? Или правильно, что ушла?
Ваш следующий фаворит: