Роман расхаживал по кухне — три шага вперёд, разворот, три шага обратно. Механическое движение маятника. Надежда следила за ним краем глаза, не отрываясь от окна. За стеклом ноябрьский снег заваливал двор, погребая под собой машины и скамейки. Кружка с остывшим кофе стояла перед ней нетронутой — на дне давно засохла чёрная гуща.
— Надя, ты меня вообще слышишь? — голос мужа звучал как натянутая струна. — Или ты окончательно решила стать врагом собственной семье?
— Слышу, Рома. — Она не повернула головы. — Пластинка заела.
— Потому что ты не хочешь понять элементарных вещей! — Он резко остановился, сжав кулаки. — Стас предлагает реальную тему. Логистику. Параллельный импорт, запчасти. Люди на этом за месяц состояния делают. Нам нужно всего лишь вложиться. Шесть миллионов. И мы в деле.
Надежда медленно перевела на него взгляд. В глазах мужа снова горел тот нездоровый огонь — она видела его каждый раз, когда старший брат Стас появлялся на горизонте с очередной «гениальной» идеей.
— Рома, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Стас открывал автомойку. Убытки. Пекарня закрылась с долгами. Криптовалюта... Напомнить, чью машину мы продали, чтобы закрыть тот кредит?
— Это было совсем другое! — Ладонь мужа с глухим стуком опустилась на столешницу. — Тогда партнёры подвели. А сейчас он сам всё контролирует. И я буду рядом. Мы же братья, понимаешь? Он хочет нас поднять! А ты вцепилась в эту квартиру дяди Миши. Тебе она просто так досталась! Наследство — это халява, Надя. А ты жалеешь бетон для родного мужа.
Надежду передёрнуло. Дядя Миша умер в Мюнхене полгода назад. Никакой халявы — только годы переписки, заботы, редкие звонки среди ночи из-за разницы во времени. Юридически квартира была её личной собственностью. Роман не имел на неё никаких прав. Но он имел право отравлять ей жизнь.
— Я не буду продавать квартиру, — сказала она. — Это мой личный актив. Моя страховка.
Роман шагнул к ней и навис над столом.
— Значит, так. — Голос стал ледяным. — Я мужчина в этом доме. Если ты мне не доверяешь, я не знаю, зачем мы вообще живём вместе. Ты душишь меня, Надя. Я подам на развод. И, поверь, я попорчу тебе кровь при разделе имущества. Ипотеку будем пилить долго и нудно.
Он вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.
В наступившей тишине Надежда отчётливо поняла: это конец. Ей сорок два года. Десять лет брака, который давно превратился в обслуживание чужих амбиций.
Давление нарастало с каждым днём. Подключилась свекровь, Тамара Игоревна, с елейными звонками о «семейном котле» и «кровных узах». Приезжал Стас — обаятельный, с улыбкой на загорелом лице, обещал «озолотить» и клялся «словом пацана».
Надежда, профессиональный аудитор с пятнадцатилетним стажем, насквозь видела эту схему: финансовая пирамида или контрабанда. Но Роман поставил ультиматум чётко: либо деньги на бизнес, либо развод с войной.
План созрел к утру.
Жёсткий. Юридически выверенный.
Утром она поставила перед хмурым мужем тарелку с омлетом.
— Хорошо.
Роман замер с вилкой на полпути ко рту.
— Что «хорошо»?
— Я согласна. Дам тебе деньги. — Она села напротив. — Но квартиру дяди Миши трогать не будем. Она сейчас растёт в цене, продавать глупо.
Лицо мужа вытянулось.
— А откуда мы возьмём шесть миллионов?
— У меня есть.
— Откуда?!
— Наследство от бабушки. Те деньги, что лежали на вкладе под процентами последние пять лет. Плюс я продала папин гараж в прошлом месяце. — Она сделала паузу. — Я хотела нам дом купить за городом. Но раз тебе так важен этот бизнес...
Роман вскочил, едва не опрокинув стул, и бросился её обнимать.
— Надька! Я знал, что ты меня не подведёшь! Ты не пожалеешь, я обещаю! Мы заживём! Я тебе новую машину куплю!
— Есть условия. — Она мягко отстранилась. — Деньги передам наличными или переводом — как удобнее. Но оформим всё официально. Через договор займа.
— Да хоть кровью подпишу! — Роман рассмеялся впервые за неделю. — Надь, это же формальности. Мы семья!
— Именно поэтому всё должно быть честно, — ответила она спокойно.
Надежда подготовила документы сама — не скачанный из интернета шаблон, а полноценный договор процентного займа между физическими лицами с прописанными сроками, штрафами и условиями.
В день передачи денег Роман нервничал. Надежда положила перед ним аккуратные пачки купюр, снятых с личного счёта, куда поступали только наследственные средства.
— Вот. Шесть миллионов. — Она придвинула к нему ручку. — Подписывай.
Роман, ослеплённый видом денег, даже не вчитался в пункт 4.2: «Займодавец передаёт Заёмщику денежные средства, являющиеся личной собственностью Займодавца (полученные в порядке наследования), не являющиеся совместно нажитым имуществом». Он видел только цель. Расписался, не глядя.
Через час он уже садился в чёрный внедорожник Стаса. Надежда наблюдала из окна, как машина выезжает со двора. Потом налила себе бокал белого вина и выпила медленно, глотками.
На следующий день она встретилась с подругой Леной в МФЦ.
— Точно решила? — спросила та, изучая документы.
— Точно. — Надежда кивнула. — Оформляем куплю-продажу дядиной квартиры на тебя. Реальную сделку. Я не хочу, чтобы он даже теоретически мог шантажировать меня или заставить её заложить, когда всё прогорит. Квартиры у меня больше нет. Точка.
Рубикон был перейдён.
Потянулись странные дни. Роман уволился с работы — «нечего на дядю горбатиться, когда открываются такие перспективы». Он целыми днями висел на телефоне, сыпал непонятными терминами: «отгрузка», «таможенное оформление», «серые схемы». Надежда продолжала ходить на работу, наблюдая за этим театром абсурда со стороны.
Катастрофа случилась ровно через три месяца.
Роман вернулся домой серым. Лицо осунулось, взгляд блуждал. Он сел на кухне, даже не сняв куртку.
— Всё, — хрипло выдавил он. — Всё рухнуло. Груз арестовали на таможне. Контрабанда. Стас... Стас сбежал с остатками кассы. Телефон не берёт.
Он поднял на жену глаза, полные ужаса и внезапного отрезвления.
— Надя... Мы потеряли шесть миллионов. Я полный банкрот. Прости меня. Я идиот. Но мы выберемся, правда? У нас же есть дядина квартира? Можно её продать, закрыть долги, если кредиторы придут...
— Ты прав, Рома. — Надежда посмотрела на него спокойно. — Ты идиот. Но квартиры дяди Миши у нас нет.
— Как... как нет?
— Я продала её три месяца назад. Сразу после того, как дала тебе деньги.
Роман побледнел ещё сильнее.
— Кому? Куда делись деньги?
— Продала Лене. Деньги вложила в облигации на своё имя. Это мой личный актив.
— Но... а как же долг? Шесть миллионов! Это же были наши деньги!
— Нет, Рома. — Она достала из ящика стола папку с документами. — Это были мои деньги. Наследство бабушки. И ты подписал договор займа.
Надежда положила перед ним бумаги.
— Я подаю на развод. Завтра. Квартира дяди Миши продана, деньги от неё на моих счетах — это моё личное имущество, разделу не подлежит согласно статье тридцать шесть Семейного кодекса. Деньги, которые ты потерял, тоже были моими личными — это прописано в договоре займа. А вот долг теперь только твой.
— Ты не посмеешь... — Голос сорвался. — Мы в браке! Долги делятся пополам!
— Только те долги, которые были потрачены на нужды семьи, — холодно парировала она. — А ты взял деньги по договору займа у меня лично и потерял их в криминальной авантюре брата. Я докажу в суде, что семья этих денег не видела. Так что теперь ты должен мне шесть миллионов плюс проценты по договору.
Роман медленно осел на стул, словно из него выпустили воздух.
— У тебя есть выбор. — Надежда говорила ровным, деловым тоном. — Либо мы расходимся тихо: ты выписываешься из этой квартиры, оставляешь мне всё имущество в счёт частичного погашения долга, и я не подаю исполнительный лист приставам сразу. Либо я иду в суд, и ты будешь платить мне половину своей официальной зарплаты следующие двадцать лет. Выбирай.
Роман молчал. В его глазах медленно гасло последнее непонимание. Он наконец увидел капкан — тот самый, который сам же и помог захлопнуть.
Он ушёл через час. Молча, с одним чемоданом.
Надежда закрыла за ним дверь на оба замка. Прислонилась к ней спиной, слушая тишину пустой квартиры. Ей не было весело. Да, она потеряла крупную сумму. Но она сохранила недвижимость, избавилась от балласта и защитила своё будущее.
Свобода стоит дорого. Но она всегда была платёжеспособна.
Надежда подошла к раковине и выплеснула остывший кофе. Ополоснула кружку. Поставила сушиться.
Жизнь продолжалась.
Но теперь — по её правилам.