Первый луч майского солнца, робкий и холодный, разорвал пелену предрассветного тумана над Озёрным. Он коснулся заиндевевшей крыши дома Кондрашовых, брусчатого колодца на площади, покосившейся ограды сада, где под мёртвыми прошлогодними бурьянами уже пробивалась первая зелёная ниточка жизни. Лида вышла во двор рано, ещё затемно, будто какая-то невидимая сила вытолкнула её из постели. В руках она сжимала пустое ведро – предлог, если кто спросит, куда это она в такую рань.
На самом деле, ей нужно было воздуху. Воздуха и тишины, чтобы снова перебрать в памяти всё, как чётки. Четыре года. Сорок восемь месяцев. Тысяча четыреста шестьдесят один день. Каждый из них начинался с одного имени, начертанного в мыслях, и им же зак...
Первый луч майского солнца, робкий и холодный, разорвал пелену предрассветного тумана над Озёрным. Он коснулся заиндевевшей крыши дома Кондрашовых, брусчатого колодца на площади, покосившейся ограды сада, где под мёртвыми прошлогодними бурьянами уже пробивалась первая зелёная ниточка жизни. Лида вышла во двор рано, ещё затемно, будто какая-то невидимая сила вытолкнула её из постели. В руках она сжимала пустое ведро – предлог, если кто спросит, куда это она в такую рань.
На самом деле, ей нужно было воздуху. Воздуха и тишины, чтобы снова перебрать в памяти всё, как чётки. Четыре года. Сорок восемь месяцев. Тысяча четыреста шестьдесят один день. Каждый из них начинался с одного имени, начертанного в мыслях, и им же заканчивался. Артур.
Она прошла через огород, мимо спящих ульев, и вышла к краю поля. Здесь, у старой берёзы с обломанной бурей ветвью, он в последний раз целовал её. Это было шестого июля сорок первого. Запах полыни, жаркий ветер, примявший колосья, и его сдавленный голос: «Дождись меня, Лидка. Обязательно дождись». Он ушёл тогда не на фронт – война была ещё призрачным слухом где-то далеко. Он ушёл в райцентр, поступать в техникум. А через месяц пришла повестка. С тех пор – только письма. Сначала частые, горячие, пахнущие дешёвой фронтовой бумагой и чем-то неуловимо его, Артуровым. Потом – реже, скупые на слова, но в каждой строке она читала ту же тоску. А потом… потом они и вовсе прекратились. С осени сорок третьего – тишина.
Лида прислонилась к шершавой коре берёзы, закрыла глаза. Сердце, привыкшее за эти годы к постоянной ноющей боли, вдруг забилось с новой, странной силой. Будто спешило, торопилось, предупреждало.
Она открыла глаза и увидела его.
На опушке леса, из сизой дымки тумана, материализовалась фигура. Высокая, чуть сутулая, в длинной шинели, с вещмешком за плечами. Он шёл медленно, тяжело ступая по раскисшей от талого снега дороге. Шаг ей был знаком до боли. Этот лёгкий разворот левого плеча вперёд, эта манера чуть подволакивать правую ногу, когда устал. Это шёл он. Её Артур.
Кровь с гулким стуком ударила в виски. Ведро с глухим стуком упало в грязь. Она сделала шаг вперёд, потом другой, уже почти бежала, спотыкаясь о кочки, не чувствуя под ногами холодной жижи. Губы сами сложились в шепот, в крик, в молитву: «Артур… Артур!»
Она была уже на середине поля, когда сзади, будто из-под земли, выросла чья-то сильная рука и вцепилась в её плечо, грубо отдернув назад.
– Стоять! Не шелохнись! – голос матери, Анны Ивановны, был резок и сух, как треск ломающейся ветки.
– Мама, да ты что?! Это же он! Смотри… – Лида попыталась вырваться, но хватка была стальной.
– Вижу, – отрезала мать. Её лицо, измождённое войной и работой, было каменным. Глаза, впалые и невыспавшиеся, неотрывно следили за удаляющейся фигурой. Артур не обернулся, не ускорил шаг. Он просто шёл по дороге к своему дому, к белому дому с резными наличниками под горкой, где жил Рустам Закирович, его отец.
– Пусти! Он же меня не видел! Я догоню, я… – в голосе Лиды задрожали слёзы отчаяния.
– Не побежишь ты никуда, – Анна Ивановна повернула дочь к себе. В её взгляде была не злоба, а какая-то безнадёжная, выстраданная усталость. – Проснись, дочка. Война кончилась. Мир начался. А в нём – всё по-старому. Ты забыла, чей он сын? Забыла, что у его отца на тебя и на нас, русских, свой расчёт? Он тебе не писал почти два года. Два года, Лида! Что тебе ещё надо, чтобы понять?
– Он не писал, потому что не мог! – выдохнула Лида, и слёзы, наконец, хлынули по её щекам, оставляя на ветру блестящие дорожки. – Потому что воевал! Потому что… – она не договорила. Страшная догадка, которую она гнала от себя все эти месяцы молчания, снова подняла голову. А что, если не мог? Что, если материнские слова – не просто горькая правда, а единственная правда?
– Он вернулся живым. И слава Богу, – мать говорила теперь тише, гладя её по вздрагивающему плечу. – Но его дорога – не к нашему крыльцу. Его дорога, как и завещано Рустамом-ага, ведёт к дому Юсуповых. К Алие. Она его ждала. Все знают, что ждала.
Лида замолчала. Она смотрела, как одинокая фигура растворяется в утренней дымке у подножия горки. Сердце, бившееся так бешено, будто замерло, превратилось в комок ледяной боли где-то под горлом.
Анна Ивановна взяла упавшее ведро, отряхнула. – Пошли домой. Отец скоро встанет. Нечего ему лишнее показывать.
Лида позволила увести себя. Она шла, не чувствуя ног, оборачиваясь через каждые два шага. Но на дороге уже никого не было. Только вмятина от сапога в грязи да клочья тумана над лесом. Будто и не было ничего. Будто ей всё это приснилось в последний миг перед рассветом.
Но это не был сон. В тот же день, до полудня, село, маленькое и всевидящее, уже гудело, как потревоженный улей. Новость, перелетая от колодца к лавке, от забора к огороду, обрастала диковинными подробностями: «Закирович сына встретил, молча обнял, а сам слезу утер», «Артур-то постарел, суровый такой», «Говорят, с орденами, ранен был в ногу под Берлином»…
А к вечеру прилетела и главная новость, та, что заставила Лиду, сидевшую у окна, вдруг вцепиться в подоконник так, что побелели костяшки пальцев.
Соседский мальчишка, Ванька, запыхавшись, влетел в сени и выпалил, обращаясь больше к отцу, Василию:
– Дядя Вася! В Закировичах праздник! Говорят, Артур-то на Алие Юсуповой женится! Свадьбу через неделю играют! Быстро, значит!
В избе воцарилась тишина. Василий, чинивший хомут, медленно поднял голову. Взгляд его встретился с взглядом жены. В этом взгляде было всё: и «я же предупреждала», и «ну что теперь», и бездонная жалость к дочери.
Лида не издала ни звука. Она просто медленно разжала пальцы, встала и вышла в сени. Потом во двор. Потом за ворота. Она шла, не видя дороги, не слыша оклика матери. Она шла туда, где могла быть одна – к озеру, к их озеру, чей тонкий, хрупкий лёд только-только сошёл, обнажив тёмную, бездонную воду.
Там, на обрывистом берегу, глядя на отражение первых звёзд в чёрной воде, она наконец позволила себе тихо, безнадёжно зарыдать. Потому что понимала: вернулся не тот Артур, который уходил. Или это она за эти четыре года, украденные войной, чужаками и молчанием, стала другой. Мир вокруг рухнул и собрался заново, но в этой новой жизни для неё, для их любви, места не нашлось. А раз так – значит, где-то была ложь. Страшная, непоправимая ложь, которую теперь предстояло размотать, как клубок колючей проволоки, раня руки в кровь. Но иного пути не было.
***
Свадьбу назначили на пятницу. Шестого мая. Народ в селе только головой качал: «Спешка какая, словно пожар. Не по-христиански, да и по-нашему, по-татарски, негоже». Но Рустам Закирович, человек уважаемый, председатель колхоза «Путь Ильича» (война даже такое сочетание сделала возможным), отмахнулся от пересудов: «Сын с войны вернулся – это главный праздник. А хороший праздник долго не готовят». Говорили, он уже в первый вечер закатил в доме Юсуповых богатый дастархан, хотя в селе ещё пайковый хлеб берегли. И там, за чаем с последним, припрятанным мёдом, всё и решил.
Лида три дня не выходила со двора. Сидела на завалинке, смотрела в сторону белого дома и будто каменела. Мать бросала на неё испуганные взгляды, но молчала. Молчал и отец, только плотнее сжимал в кулаке свой нож, когда вечером чинил сбрую.
На четвёртый день, когда солнце село и над Озёрным спустился синий, густой сумрак, Лида встала. Надела старенький, но чистый платок, тёплую кофту.
– Куда? – спросила Анна Ивановна, преграждая путь к дверям.
– На воздух, мама. Пройдусь, – голос у Лиды был тихий, но в нём звучала сталь, которую мать не слышала давно. Или никогда.
– К нему?
– Да.
Анна Ивановна хотела что-то сказать, даже губы открыла, но увидела выражение дочернего лица – бледного, с огромными тёмными глазами и тонко сжатыми губами. Это было лицо взрослой женщины, познавшей слишком много горя, чтобы её можно было остановить. Мать молча отвела руку от косяка.
Лида выскользнула в сени. Она не пошла по улице, а, как вор, прошмыгнула через соседский огород, пролезла в дыру в изгороди у мельницы и вышла на старую проселочную дорогу, что петляла за селом, мимо покосившейся баньки Кузьминых. Там, у огромного старого вяза, они когда-то договорились. Если что-то случится, если понадобится увидеться тайно – оставлять зарубку на коре. Сегодня утром, будто ноги сами понесли, она сделала этот знак – три коротких царапины крестом.
Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Каждый шорох, каждый скрип ветки заставлял её вздрагивать. Луны не было, только бесчисленные, холодные звёзды. И вдруг, из тени вяза, отделилась высокая, тёмная фигура. Он курил. Кончик папиросы вспыхивал багровым светом, освещая на миг скулы, напряжённый подбородок.
– Лида, – произнёс он хрипло. Голос был чужим, глухим, как будто проросшим из-под земли. – Тебе нельзя было приходить.
Она сделала шаг вперёд, и свет звёзд упал на её лицо. Он увидел её – исхудавшую, с тёмными кругами под глазами, но такую же любимую, как в том последнем июльском сне. Он резко отвёл взгляд, сделав глубокую затяжку.
– Почему? – спросила она, и в этом одном слове был весь её страх, вся боль, все вопросы четырех лет. – Почему, Артур? Я ждала. Каждый день ждала. А ты… ты женишься. На Алие.
Он молчал. Дым клубился между ними, тонкой, едкой стеной.
– Ты не писал. С осени сорок третьего – ни строчки. Я думала… думала, ты погиб. Потом говорили, ранен, в госпитале. Писала туда – мне возвращали письма. Потом… потом я решила, что ты просто забыл. Но чтобы так… – её голос дрогнул, но она не заплакала. Слёзы, кажется, высохли за эти дни.
– Я писал, – внезапно, сквозь зубы, вырвалось у него. Он швырнул окурок под ноги, раздавил его сапогом. – Каждую неделю. Пока лежал в первом госпитале под Воронежем. Потом, когда перевели под Горький. До самого конца сорок четвертого.
Лида замерла. Воздух вдруг стал густым, как кисель.
– Я не получила ни одного письма, – прошептала она.
– Знаю, – он горько усмехнулся, и эта усмешка обожгла её хуже крика. – Мне вернули моё же последнее письмо. В январе сорок пятого. С короткой припиской от твоего отца. На обороте. Цитирую: «Дочь моя замуж вышла. Не беспокой больше. В. Кондрашов».
Мир вокруг Лиды поплыл. Она судорожно ухватилась за шершавую кору вяза, чтобы не упасть. Отец? Её отец? Нет, это невозможно. Это чудовищно.
– Я… я не замуж… – она пыталась говорить, но язык не слушался.
– Я сначала не поверил, – продолжал Артур, и его слова падали, как тяжёлые камни. – Потом написал Сергею. Твоему соседу. Мы же с ним в школе дружили. Попросил узнать правду. Он ответил быстро. Подтвердил. Написал, что ты вышла за того фельдшера, что из города к вам приезжал, ещё в сорок третьем. Что живёшь в райцентре. Прислал даже вырезку из какой-то районной газеты… Там было твоё имя в списке награждённых медалями за труд, и рядом – фамилия этого фельдшера. Я всё понял.
Лида вспомнила. Да, была такая заметка. И фельдшер, Пётр Ильич, действительно к ней сватался, но она, рыдая, отказала. А сосед Сергей… Он всегда на неё смотрел как-то странно, с обидой. Он сам к ней сватался зимой сорок второго, когда с фронта без ноги вернулся. Она, вежливо, но твёрдо, сказала «нет». И с тех пор он мрачнел, завидовал всему, что у них в доме было.
– Это ложь, – выдохнула она с силой, обретая голос. – Всё ложь, Артур! Я не выходила! Ни за кого! Я тебя ждала! Отец… отец ничего такого не писал! Сергей… О, Боже, Сергей всё подстроил! Он мог перехватить твои письма… мог подделать ответ отца…
Артур смотрел на неё во тьме. В его глазах, в которые она сейчас всматривалась изо всех сил, мелькнуло что-то дикое, болезненное – проблеск надежды, который тут же был задавлен тяжёлой, неподъёмной горечью.
– Неважно, Лида, – сказал он устало. – Всё равно уже поздно. Всё решено.
– Что решено? – вскрикнула она. – Ты же меня любишь! Я знаю, что любишь! Мы же клялись…
– Клятвы кончились там, под Берлином, в вонючем блиндаже, когда я хоронил своих ребят! – его голос сорвался, впервые за этот разговор прозвучал по-настоящему. – А тут – другая жизнь. С другими правилами. Мой отец… Он в долгу у Юсуповых. Большой долг. Не деньгами. Жизнью. Когда началась война и начались… проблемы для нас, татар, тут некоторые поговаривали, что Рустаму место не здесь, а там, откуда его предки. Юсупов заступился. Рисковал всем. А потом… потом он спас отца от голодной смерти в ту зиму, когда наш дом сгорел. Спас и меня, я тогда тифом болел. Он пообещал тогда Рустаму, что наши семьи породнятся. Нашёл для меня невесту – свою Алию. Отец дал слово. Его слово – закон. Особенно теперь, когда я вернулся, а у него сердце пошаливает. Он говорит, умрёт спокойно, только увидев меня женатым на хорошей татарской девушке. На своей.
– А я для него – «не своя»? – прошептала Лида. – Русская? Так ведь мы же здесь все вместе выросли! Мы же соседи!
– Для него – да. Не своя. Традиции, Лида. Для него они – стены дома, который война не смогла разбить. А я… я сломался там. У меня больше нет сил ломать эти стены здесь. У меня нет права на твою любовь. Я принёс с войны слишком много смерти. Я не заслуживаю такой жизни, с тобой.
Он говорил это с ледяным, обречённым спокойствием, и это было страшнее любой ярости. Лида понимала: он уже похоронил их любовь. Вместе с товарищами на чужой земле. Он смирился.
– И Алия? Ты её любишь?
Он помолчал.
– Она хорошая девушка. Она ждала. Не знала про тебя. Не знает и сейчас. Она не виновата ни в чём. И я не смею её обидеть.
Лида отступила на шаг. Холод, исходивший от него, от его слов, проникал в самое нутро.
– Значит, так? Ты просто сдаёшься? Из-за долга отца? Из-за сплетен подлого соседа? Из-за… из-за твоего чувства вины?
– Из-за всего сразу, – сказал он просто. – Прости меня. Если сможешь.
Он повернулся, чтобы уйти. Его шинель, серая в ночи, сливалась с тьмой.
– Артур! – позвала она в последний раз, и в её голосе зазвенела уже не мольба, а что-то острое, как лезвие. – А если я докажу? Докажу, что письма были? Что это всё – подлый обман?
Он остановился, но не обернулся.
– Не надо. Оставь прошлое в покое. Оно только ранит. Живи, Лида. Забудь меня.
И он ушёл. Его шаги затихли в темноте.
Лида осталась одна под старым вязом. Ветер усилился, завывая в голых ветвях. В её душе бушевала буря страшнее любой, что бывала над Озёрным. Горе, отчаяние, унижение сменялись яростью, холодной и цепкой. Теперь она знала врагов в лицо. Отец Артура со своим железным долгом. Сосед Сергей со своей мелкой, отравленной завистью. И, возможно… возможно, её собственный отец, который мог что-то знать или догадываться.
Она медленно разжала пальцы, впившиеся в кору. На ладонях остались красные отметины. Боль помогала думать.
«Забудь», – сказал он. Нет. Теперь она не забудет. Теперь она найдёт правду. Настоящую. И тогда… тогда посмотрим, устоят ли железные традиции Рустама Закировича перед лицом этой правды. Она тихо, но чётко произнесла во тьму:
– Я не позволю украсть нашу жизнь, Артур. Даже у тебя самого.
В ту же ночь, когда в доме Кондрашовых все спали, она пробралась в чулан, где в старом сундуке хранились семейные бумаги. Искала одно – конверт с фронтовым штемпелем, который она получила осенью сорок третьего. Последнее весточка. Там, помимо скупых строчек, был обратный адрес. Полевая почта №… Она его помнила наизусть. Но конверт куда-то исчез.
***
На следующее утро над Озёрным нависли низкие, свинцовые тучи. К обеду заморосил холодный, пронизывающий дождь, превращая улицы в липкое месиво. Лида, стоя у окна, смотрела, как капли стекают по стеклу, будто слёзы самого неба. В груди у неё было тихо и пусто. Ярость прошлой ночи осела на дно, превратившись в холодную, твёрдую решимость. Теперь она знала, что делать.
Она надела самый потёртый, немаркий платок и старую безразмерную телогрейку отца, взяла корзину, будто за грибами, и вышла. Цель была одна – дом Сергея Михеева. Он жил на отшибе, в маленькой, кривой избёнке, доставшейся от сгоревших родителей. Лида шла, не прячась. Прятаться было бессмысленно: в селе всё равно всё увидят. Но её вид – уставшей, будничной – не должен был вызывать лишних вопросов.
Сергей был во дворе, колол дрова. Увидев её, он замер с топором в руке, и его лицо, изуродованное не шрамом (он вернулся без ноги, но лицо сохранил), а вечной, въевшейся в кожу злобой, исказилось в подобии усмешки.
– Ну здрасьте, Лидочка, – сказал он, нарочито громко. – Какими судьбами в такую даль? Невесту на свадьбу позвать пришла?
Он знал. Конечно, знал. И получал удовольствие от её боли. Лида почувствовала, как по спине пробегают мурашки, но голос остался ровным.
– Здравствуй, Сергей. Нет, не звать. Поговорить надо.
– О чём это нам с тобой говорить? – он воткнул топор в колоду и, опираясь на костыль, подошёл ближе. От него пахло потом, махоркой и чем-то кислым – забродившим самогоном.
– О письмах, – тихо, но чётко сказала Лида, глядя ему прямо в глаза. – О тех, что шли с фронта. От Артура.
Тень пробежала по его лицу. Злоба сменилась настороженностью, а затем – наглой бравадой.
– Какие письма? Не получал я никаких писем. Ты ко мне что ли их слала?
– Ты знаешь, о чём я. Ты перехватывал их. А потом написал ему ложь. От имени моего отца.
Сергей засмеялся. Сухим, трескучим смехом.
– Ой, да что ты говоришь! Фантазёрка! Ну да, видел я, как почтальонка конверты в ваш ящик суёт. А что? Это преступление? Может, ты сама их рвала, от греха подальше, пока за фельдшером городским бегала?
Его слова били, как плетью. Лида сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала держаться.
– Я знаю правду, Сергей. Я говорила с Артуром.
Это прозвучало, как выстрел. Сергей перестал ухмыляться. Его маленькие, глубоко посаженные глаза сузились.
– Ну и что? Что он тебе наговорил? Он с фронта вернулся, голова у него не на месте. Ему что угодно почудиться может. А тебе верить – только себя позорить.
– Он рассказал мне про ответ от моего отца. И про твоё письмо. Ты специально всё подстроил. Из-за злобы. Из-за того, что я тебе отказала.
Сергей покраснел. Желваки задвигались на его щеках.
– А ты думала, можно безнаказанно людей унижать? – прошипел он, уже без всякой бравады, с голой, животной ненавистью. – Я, калека, приполз с войны, а ты, цельная да красивая, нос задрала! «Нет, Серёженька, у меня сердце занято». Занято! А оно, занятое-то, пока ты тут по нём сохла, уже в Берлине по чужим немкам сохло! Да он и забыл-то тебя давно! А я… я хоть и без ноги, а мужчина! Я бы тебя на руках носил! А ты…
Он был страшен. Лида отступила на шаг. Теперь она видела не просто злобного соседа, а изуродованную душу, в которой боль, зависть и обида сплелись в один ядовитый клубок.
– Так ты признаёшься? – перебила она его, стараясь не слушать этот поток грязи. – Что письма были? Что ты их взял?
– Ничего я не признаю! – рявкнул он. – Свидетелей нет! Писем нет! Твой Артур – жених другой, у него в доме сегодня дастархан на полсела! Иди, посмотри, как он своей Алие в глаза смотрит! А лучше – сдохни с горя. Места на погосте хватит.
Больше говорить было не о чему. Он не боялся. Он знал, что доказательств у неё нет. Что её слово против его – ничто. Особенно сейчас, когда Артур уже почти что муж другой женщины.
Лида молча развернулась и пошла прочь. Спиной она чувствовала его тяжёлый, ненавидящий взгляд.
– И не вздумай отцу своему жаловаться! – крикнул он ей вдогонку. – Кольну я как-нибудь ночью вашу коровёнку, помяни моё слово!
Угроза была не пустой. Сергей был на такое способен. Мир в селе после войны был хрупким, злым. Люди, познавшие смерть, порой слишком легко решались на жестокость.
Лида шла домой, и дождь бил ей в лицо, смешиваясь с горячими, бессильными слезами. Она проиграла первый бой. Но война только начиналась. Она вспомнила слова Артура: «Полевая почта №...» Если найти того, кто служил с ним, кто видел, как он писал письма… Но как? Берлин далеко. И времени почти не осталось.
Тем временем в доме Юсуповых царило оживлённое, но странно приглушённое веселье. За большим столом, уставленным яствами, которые в этом году казались чудом (тушёная баранина, чак-чак, даже пахлава из довоенных запасов), сидели мужчины – Рустам Закирович, старый Юсуф-ага, их родственники и самые уважаемые аксакалы села. Женщины хлопотали в кухне.
Артур сидел рядом с отцом, молчаливый и неподвижный, будто вырезанный из дерева. Он отвечал односложно, когда к нему обращались, изредка прикасался к еде. Внутри у него всё было пусто и холодно, как в том блиндаже под Берлином в последнюю, самую страшную ночь. Его мысли были там, у старого вяза, с женщиной, чьё лицо в звёздном свете выглядело таким измученным и таким прекрасным, что хотелось кричать от боли.
Рустам Закирович, заметив состояние сына, положил ему на плечо тяжёлую, узловатую руку.
– Сынок, – сказал он по-татарски, тихо, чтобы другие не слышали. – Я вижу, на душе у тебя тяжело. Война не отпускает. Это пройдёт. Теперь у тебя будет свой дом, своя семья. Это – лучшая лекарство от всех призраков.
Артур кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Какая уж там семья. Он приносил в дом Алии не любовь, а пепел. Он строил новую жизнь на костях старой – своей и Лидиной. Это был неправильный, греховный поступок. Но он дал слово отцу. И слово солдата, даже если оно дано под давлением, нарушать нельзя. Так его учили. Так он прожил всю войну.
Его взгляд упал на дверь в женскую половину. Там, за порогом, была Алия. Добрая, тихая Алия, которая сегодня с утра избегала смотреть ему в глаза, краснея. Она заслуживала любви, нежности, а не этого ледяного осколка, в которого он превратился.
– Прости меня, – прошептал он про себя, обращаясь к ней, к Лиде, ко всем, кого он предавал этим молчаливым согласием.
В кухне Алия, помешивая в большом казане шулпу, прислушивалась к мужским голосам. Сердце её билось тревожно. Она видела Артура, когда он вошёл. Видела его глаза – пустые, далёкие. В них не было и искры радости, которую должна видеть невеста в глазах жениха. Только глубокая, непроглядная усталость. И что-то ещё… Что-то похожее на боль, которую несут в себе только очень сильно раненные звери.
– Он просто устал с дороги, – сказала её мать, Зайтуна-апа, словно угадав мысли дочери. – Война, сердце моё, не сахар. Дайте человеку прийти в себя. Взгляни, какой он молодец, орденоносец! Честь нашей семье.
Алия кивнула, стараясь улыбнуться. Но внутри всё сжималось от непонятного предчувствия. Она много молилась все эти годы, прося Аллаха вернуть Артура живым. Аллах услышал. Но почему теперь, когда её молитва исполнена, на душе так тревожно, будто она просила чего-то не своего?
Вечером, когда гости разошлись, Рустам Закирович остался наедине с сыном. Дом опустел, пахло чаем и пряностями.
– Завтра, – сказал Рустам, закуривая трубку, – поедем в район. Оформим бумаги. Всё должно быть по закону. А в пятницу – никах.
– Хорошо, ата, – монотонно ответил Артур.
– Сынок, – старик прищурился, выпуская струйку дыма. – Ты ничего не хочешь сказать отцу?
Артур поднял на него глаза. В глазах отца он видел не только железную волю, но и тревогу, и ту самую усталость, о которой он говорил.
– Нет, ата. Всё в порядке.
– Традиции – это стены нашего рода, Артур. Они защищают нас от хаоса. От беспамятства. Я отдал тебе жизнь дважды: когда родил и когда вытащил из тифозного бреда. Теперь твоя очередь укрепить эти стены. Для своих детей.
Это был не упрёк. Это был тяжёлый, как камень, урок. Артур снова кивнул. Он понимал. Он просто больше не верил, что за этими стенами может быть счастье.
А в это время Лида, сидя у печки, смотрела на огонь. Она сожгла в нём сегодняшнюю злобу и отчаяние. Теперь в её голове созревал план. Отчаянный и рискованный. Если нельзя найти правду здесь, нужно искать её там, откуда приходили письма. Нужно ехать в район. В военкомат. Искать того, кто служил с Артуром. И у неё было всего два дня.
Она взглянула на спящего отца. Подлое семя сомнения, посеянное Сергеем, дало росток. А что, если отец и правда знал? Что, если он, желая ей «добра», тоже участвовал в этой лжи? Она встала и на цыпочках подошла к его старой поношенной куртке, висевшей на гвозде. Засунула руку в карман. И почувствовала под пальцами шершавую бумагу. Она вытащила смятый, пожелтевший конверт с фронтовым штемпелем. Последнее письмо. Тот самый адрес. Отец хранил его. Все это время.
Она сжала конверт в руке. Теперь у неё была ниточка. Очень тонкая, почти невидимая. Но другого выхода не было. Завтра, на рассвете, она пойдёт на станцию.
***
Рассвет застал Лиду на пустынном перроне разбитой станции «Озёрная». Дважды в сутки здесь останавливался пыхтящий товарно-пассажирский состав, везущий в райцентр всё: от мешков с зерном до отчаявшихся людей. Она куталась в старую шаль, в кармане зажатыми пальцами держала тот самый конверт и три рубля — все свои деньги, отложенные когда-то на новое платье.
Поезд пришёл переполненным. Лида втиснулась в тамбур между хмурыми мужиками в телогрейках и бабами с узлами. Пахло махоркой, овчиной и усталостью. Она стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на мелькающие за окном берёзы, на разбитые снарядами поля, на одинокого сторожа у разрушенного моста. Каждая верста отдаляла её от дома, от Артура, приближавшегося к своей свадьбе, и от ответов, которые, она чувствовала, должны были быть там, впереди.
Райцентр встретил её гулким шумом, непривычным после тишины села. На площади перед зданием райкома, на котором ещё висел поблёкший плакат «Всё для фронта!», толпился народ. Строители вкатывали тачки с кирпичом, чиня стену. Лида, спросив у милиционера дорогу, долго шла по грязным улицам, пока не увидела нужное здание — двухэтажное, кирпичное, с вывеской «Военный комиссариат». У входа, на ящиках из-под снарядов, сидели и стояли десятки людей — в основном женщины, с тщательно сохраняемыми похоронками или, как и она, с надеждой в глазах.
Очередь двигалась мучительно медленно. Лида слышала обрывки разговоров: «…а сказали, документы в архиве сгорели…», «…ищу брата, последнее письмо из-под Кёнигсберга…», «…ну дайте справку, что служил, пенсию оформлять…». Сердце сжималось. Она была одной из многих, чью жизнь перемолола война и которая теперь искала осколки правды в канцелярских лабиринтах.
Когда её очередь подошла, был уже поздний обеденный час. За столом в тесном кабинете сидел усталый капитан с сединой на висках и шрамом на щеке. Он не поднял головы, заполняя какую-то ведомость.
– Фамилия? Вопрос?
– Кондрашова Лидия Васильевна. Ищу сведения о человеке, который служил на этой полевой почте, – дрожащими руками она протянула конверт.
Капитан взял его, посмотрел на штемпель, вздохнул так, будто уже тысячу раз сегодня это видел.
– Полевая почта 41487. Это 312-я стрелковая дивизия. Что именно нужно?
– Мне нужно найти кого-то, кто служил там же. С кем-то, кто мог знать бойца Артура Закиева. Он… он писал мне с этой почты. А потом письма пропали. Мне нужно подтверждение, что он их писал.
Капитан наконец поднял на неё глаза. Взгляд был не грубым, а безмерно усталым.
– Девушка. Вы понимаете, что такое полевая почта? Это десятки тысяч человек. Дивизия понесла огромные потери под Витебском, потом наступала на Польшу… Демобилизация идёт волнами. Кого-то найти… – он развёл руками.
– Но можно же попробовать! – голос Лиды сорвался на высокой, отчаянной ноте. – Может, кто-то из вашего района вернулся? Может, списки есть? Я… мне жизненно необходимо.
Она видела, как он колеблется. Видимо, её отчаяние было слишком искренним.
– Списки возвращающихся по районам у нас есть, – нехотя сказал капитан. – Но они не по полевой почте, а по месту призыва. Если ваш Закиев призывался отсюда, из нашего района, его имя будет в общем списке демобилизованных. И, возможно, имена некоторых его земляков, служивших в той же части.
Он порылся в папке, вытащил потрёпанную тетрадь с колонками фамилий. Лида, затаив дыхание, следила, как его палец скользит по строчкам. Сердце бешено колотилось.
– Закиев Артур Рустамович, – капитан отчеркнул фамилию ногтем. – Да, прибыл третьего мая. Ранение, награды… Ага. Земляки… – он пробежал дальше. – Вот. Матвеев Николай Фёдорович. Тот же номер части в графе. Демобилизован по ранению в феврале. Прописан в самом райцентре, улица Заводская, 14.
Лида едва не закричала от облегчения. Николай Матвеев. Тот, кто служил с Артуром. Кто мог знать правду.
– Спасибо! Огромное спасибо вам! – она уже схватилась за дверную ручку.
– Девушка, – остановил её капитан. Его лицо стало серьёзным. – Вы думаете, что, найдя этого человека, решите свои проблемы? Война кончилась. Люди стараются забыть, а не вспоминать. Будьте осторожны. Не копайтесь в том, что лучше оставить в покое.
Но она уже не слышала. Она вылетела из здания, сжимая в кулаке клочок бумаги с адресом. Улица Заводская оказалась на самой окраине, рядом с полуразрушенным кирпичным заводом. Дом №14 — маленький, серый, с провалившейся крышей. Во дворе, на обрубке дерева, сидел мужчина лет тридцати с лишним и одним пустым рукавом, закреплённым булавкой на груди. Он курил, уставясь в землю. Лида сразу узнала в нём того самого солдата с фотографии, которую Артур когда-то прислал: «Я и Коля, мой ординарец».
– Николай Фёдорович? – тихо позвала она.
Мужчина поднял голову. В его глазах не было ни удивления, ни интереса — лишь та же привычная пустота, которую она видела в последнее время у многих, включая Артура.
– Я. А вы кто?
– Меня зовут Лидия. Я… я из Озёрного. Я знаю Артура Закиева.
Имя подействовало, как удар тока. Пустота в глазах Николая сменилась на мгновение живой болью, а затем — настороженностью.
– Что вам от него нужно? Он, кажется, жив-здоров, вернулся.
– Он женится. Послезавтра.
Николай мотнул головой, усмехнулся как-то криво.
– Ну и хорошо. Молодец. Жизнь налаживает.
– Он женится не на мне, – выдохнула Лида, и больше сдерживаться не было сил. Слёзы покатились сами. – А я его ждала все четыре года. А письма… его письма ко мне кто-то перехватил. И написал ему ложь, что я замужем. Я узнала всё только вчера. Он верит, что я его предала.
Николай смотрел на неё, и в его лице шла борьба. Солдатская солидарность, желание забыть войну и какая-то остаточная жалость боролись в нём.
– Зачем вы пришли ко мне? – спросил он наконец, отводя взгляд.
– Вы служили с ним. Вы были рядом. Вы видели, как он писал письма. Вы знали… знали про меня. Он говорил о мне?
Молчание Николая было красноречивее любых слов. Он знал.
– Он говорил, – тихо подтвердил Николай. – В окопах, когда совсем тошно было, доставал вашу фотокарточку. Говорил, что ради вас, ради этой берёзы вашей, из которой он обещал скамейку сделать, должен жить. Писал часто. Сам отнесётся на полевую почту, проверит, чтобы точно взяли. После ранения под Витебском, когда его в госпиталь увозили, он мне последнее письмо в руки всучил: «Коль, передашь обязательно». А я… – он горько усмехнулся. – Я его передал. Какому-то сержанту из пополнения, который в тыл ехал. Больше я Артура до самого Берлина не видел.
Он замолчал, затягиваясь. Лида ждала, чувствуя, как подступает главное.
– А потом, уже после Победы, в Германии, мы случайно встретились, – продолжил Николай, будто выдавливая из себя слова. – Он был другим. Молчаливым. Спросил, не получал ли я от вас весточки. Я сказал, что нет. А он… он сказал тогда странную фразу: «Похоже, Коль, меня и на этом берегу ждала своя минное поле. И я на него наступил».
– Он думал, что я его предала, – прошептала Лида.
– Он думал, что жизнь предала, – поправил её Николай. – А это куда хуже. На войне хоть знаешь, где враг. А тут… – он махнул культёй. – И что вы теперь хотите? Чтобы я ему сказал, что вы тут, верная, страдаете? Это ничего не изменит. Он дал слово отцу, я слышал. Для таких, как он, слово – закон. Особенно после того, что мы видели.
– Но это же неправда! Это построено на лжи! – воскликнула Лида.
– А вы думаете, война — это правда? – резко спросил Николай. – Там сплошная ложь. Командиры лгут, что завтра будет легче. Политруки лгут о скорой победе. Даже земля лжёт, притворяясь, что устоит под ногами, а потом взрывается. Он привык жить во лжи. Ему в ней, может, спокойнее.
Лида поняла, что Николай не поможет. Он сам был слишком сломан, чтобы ввязываться в чужую драму. Она тихо поблагодарила его и пошла прочь. Адрес был, свидетель был, а правда оставалась такой же недосягаемой. Она шла по улице и не знала, куда идти дальше. И тут, у здания районного загса, её взгляд упал на две знакомые фигуры, выходящие из подъезда. Рустам Закирович в своей традиционной тюбетейке и Артур в длинной шинели, с опущенной головой. Они были в десяти шагах.
Сердце Лиды остановилось. Она замерла, вжавшись в стену ближайшего дома. Они её не видели. Рустам что-то говорил сыну, хлопая его по плечу. Артур кивал. Потом они свернули за угол, к подводе, на которой приехали.
В тот миг, когда они скрылись из виду, Лиду осенило. Свидетель — это не только Николай. Свидетель — это документы. Те самые, которые они только что подали в загс. Заявление. Там, наверное, указывается, что брак заключается по обоюдному согласию. А если согласие одного получено обманом? Кто-то должен был рассказать об этом. Не сломанный солдат, а кто-то с властью. Судья? Прокурор? Она не знала. Но поняла, куда нужно идти теперь — в редакцию районной газеты «Красный путь». Ту самую, где когда-то напечатали ту злосчастную заметку. К главному редактору, Павлу Игнатьевичу, старому знакомому её отца. Риск был огромен — её могли принять за сумасшедшую, могли выгнать, но другого выхода не было.
Тем временем в доме Юсуповых Алия сидела на своей девичьей кровати и смотрела на потрёпанную фотографию. Она нашла её утром, случайно выпавшую из книги, которую Артур привёз с собой. На ней — он, молодой, безморщинистый и без этой страшной усталости в глазах, и русская девушка с двумя длинными косами. Они оба смеются, обнявшись, на фоне старой берёзы. На обороте кривым, но старательным почерком было выведено: «Лида. Июль 1941. На память».
Алия долго смотрела на улыбку Артура. Такой улыбки она у него никогда не видела. Никогда. В груди у неё что-то оборвалось и беззвучно закричало. Она понимала теперь, откуда эта пустота в его глазах. Он был здесь, рядом, но его сердце и мысли остались там, у той берёзы, с той девушкой. Она, Алия, была не невестой, а долгом. Честью, которую нужно отдать. Тюрьмой, в которую он покорно заключал себя.
Она не чувствовала гнева. Только бесконечную, унизительную жалость к себе и к нему. И тихую, леденящую решимость. Она не могла пойти против воли отца, против традиций. Но она могла знать. И, зная, уже не могла быть прежней — счастливой, наивной невестой. Она аккуратно положила фотографию обратно в книгу, но образ улыбающейся Лиды въелся в её сознание навсегда, отравляя предсвадебную тишину горьким осадком предательства, в котором она, не желая того, стала соучастницей.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: