Красное кирпичное здание редакции «Красного пути» пахло типографской краской, дешёвым табаком и пылью. Лиду, стоявшую в тёмном коридоре, била нервная дрожь. За дверью с табличкой «Редактор» слышались приглушённые голоса. Она сжала в кармане потрёпанный листок — адрес, который был её последней надеждой и самым большим страхом. Всё, что у неё было — эта правда, горькая и неудобная. Сейчас она войдёт и положит её на стол, как вызов. Или как собственную капитуляцию.
Дверь распахнулась...
Красное кирпичное здание редакции «Красного пути» пахло типографской краской, дешёвым табаком и пылью. Лиду, стоявшую в тёмном коридоре, била нервная дрожь. За дверью с табличкой «Редактор» слышались приглушённые голоса. Наконец дверь распахнулась, и вышел молодой человек в очках, с папкой под мышкой. Увидев её, он кивнул на дверь:
– Заходите, Павел Игнатьевич свободен.
Кабинет был завален стопками газет, рулонами бумаги. За столом сидел седой мужчина с умными, усталыми глазами и небритыми щеками. Павел Игнатьевич Березин. Он поднял взгляд от гранок и, узнав Лиду, слегка удивился.
– Лидия Васильевна? Дочка Василия Кондрашова? Садитесь. Отец как?
– Спасибо, живёт, – тихо сказала Лида, опускаясь на стул. – Павел Игнатьевич, мне очень нужна ваша помощь. Как… как правдивого человека.
Редактор отложил карандаш, сложил руки на столе. Его взгляд стал внимательным, профессиональным.
– Говорите.
И она рассказала. Всё. От первой встречи с Артуром до ночного разговора у вяза, от подлого признания Сергея до встречи с одноруким Николаем Матвеевым. Рассказывала сжато, без слёз, но её пальцы белели, впиваясь в колени. Павел Игнатьевич слушал молча, не перебивая. Когда она закончила, в кабинете повисла тяжёлая тишина.
– Вы хотите, чтобы я об этом написал? – наконец спросил редактор. – Разоблачил в газете подлость соседа и, возможно, молчаливое согласие отцов?
– Я хочу остановить свадьбу, построенную на лжи! – вырвалось у Лиды. – Они же подают заявление в загс! Если там узнают, что согласие получено обманом…
– Они не узнают, – мягко, но твёрдо перебил её Березин. – Заявление уже подано. В графе «препятствия к браку» ни Сергей Михеев, ни старые письма не значатся. Юридически – это чистая сделка. Добровольное согласие взрослых людей. Трагедия – да. Подлость – да. Но не состав для газетной статьи.
Отчаяние накатило новой волной.
– Но вы же можете рассказать! Люди должны знать!
– Люди, Лидия Васильевна, и так всё знают, – устало вздохнул редактор. – В селе нет тайн. Все знают, что вы любили Артура. Все знают, что Рустам Закирович против. Все видят, что свадьба – сплошная спешка. Но традиции, родство, долг – это сильнее правды о чьей-то украденной любви. Моя статья ничего не изменит. Только навредит. Вам – травлей. Вашей семье – ссорой с Закиевыми. А Артуру и его невесте… Вы хотите сделать их посмешищем района? Вы хотите, чтобы эта девушка, Алия, про которую вы говорите, что она не виновата, всю жизнь ходила с клеймом «жены, которую взяли по обману»?
Лида молчала. Она не думала об Алие. Она думала только о своей боли.
– Значит, ничего нельзя сделать? – прошептала она.
– На уровне закона – нет. На уровне человеческих сердец… – Павел Игнатьевич помолчал, разглядывая её. – Я знал вашего Артура мальчишкой. Он часто приходил в нашу библиотеку. Читал стихи. Есенина любил. После такого, что он пережил на войне, его душа – как рана. Вы предлагаете ему новую войну. С отцом, с традициями, со всем селом. У него хватит на это сил? Готовы ли вы взять на себя ответственность, если у него не хватит? Если он сломается окончательно?
Эти вопросы повисли в воздухе, тяжелые и неудобные. Лида искала в них подвох, злой умысел, но видела лишь трезвый, печальный расчёт человека, видавшего всякое.
– Я… я просто хочу вернуть своё, – слабо сказала она.
– Свое уже не вернуть, – покачал головой Березин. – Время ушло. Война всё забрала и перемешала. Возможно, ваш путь – не отвоевывать прошлое, а… дать ему достойное погребение. Чтобы жить дальше.
Он встал, подошёл к окну.
– Я не напечатаю вашу историю. Но я дам вам один совет. Как старый газетчик. Самая сильная правда – не та, что напечатана, а та, что сказана глаза в глаза. Если вы верите в свою правду – идите и скажите её самому Рустаму Закировичу. Не как обиженная девочка, а как взрослая женщина, у которой украли четыре года жизни и надежду. Скажите прямо. Без крика. Глядя ему в глаза. Возможно, железо его принципов сможет переплавить только прямота. Или… или вы увидите, что переплавить его невозможно. И тогда вам станет легче отпустить.
Идти к Рустаму? К тому самому, чья воля разлучила их? Это казалось безумием. Но в словах редактора была чудовищная, пугающая логика. Лида медленно поднялась.
– Спасибо, Павел Игнатьевич. За… за честность.
– Простите, что не могу помочь иначе, – он проводил её до двери. И добавил уже на пороге: – И берегитесь Сергея Михеева. Озлобленный калека – это хуже врага. У него нечего терять.
Вернувшись в Озёрное под вечер, Лида узнала, что за время её отсутствия произошло два события. Первое: из дома Юсуповых срочно вызвали фельдшера — у Алии случился сердечный приступ, или что-то вроде того. Девушка упала в обморок прямо во дворе. Село судачило: «От счастья, наверное, «сглазили, не иначе».
Второе событие было заметно меньше, но для Лиды значило больше. К ним во двор заходил Рустам Закирович. Разговаривал с отцом. О чём — Василий Кондрашов дочери не сказал, только сидел после этого мрачнее тучи и точил нож о брусок с таким остервенением, что летели искры.
Сердце Лиды ёкнуло. Рустам что-то заподозрил. Возможно, узнал о её визите к капитану или о встрече с Артуром. Возможно, Сергей, испугавшись, наушничал. Теперь советы редактора из абстрактной идеи превращались в жестокую необходимость. Идти к Рустаму нужно было первой.
Но на это не хватило духа. Вместо этого она, как призрак, вышла к озеру. И там, на своём обрыве, увидела другую одинокую фигуру. Алию. Она сидела на камне, завернувшись в тёмный платок, и смотрела на воду. Лида замерла, желая уйти, но ноги не слушались. Алия, словно почувствовав взгляд, обернулась. Их глаза встретились через десяток шагов. Ни испуга, ни ненависти в глазах татарской девушки не было. Только та же вселенская усталость, что и у Артура, и у Николая, и у неё самой.
Лида сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Они молча смотрели друг на друга: русская девушка в потёртой телогрейке и татарская невеста в расшитом платке.
– Ты – Лида, – тихо сказала Алия. Не вопрос, а утверждение.
– Да.
– Я нашла фотографию.
Лида кивнула, сглотнув комок в горле.
– Я не выходила замуж. Я его ждала. Все четыре года.
– Я знаю, – прошептала Алия, и её глаза наполнились слезами. – Я сегодня спросила его. Прямо. Сказала, что видела фото. Он… он не стал лгать. Он сказал, что любит тебя. Что женится на мне, потому что должен. Слово отца. Долг.
От этих слов, произнесённых вслух, мир не перевернулся. Он лишь окончательно застыл в той чудовищной, несправедливой форме, которую принял.
– Что же мы будем делать? – почти беззвучно спросила Лида, не понимая, почему говорит это именно ей, Алие.
– Я не знаю, – девушка опустила голову. – Я молилась, чтобы он вернулся. Аллах вернул его мне. Но он вернулся не мне. Он… он мой жених, но он твой. И я не могу его принять таким. Не могу быть платой за долг. Но отказать отцу, отказать своему роду… я не могу и этого. Мы все в ловушке, Лида.
Это было потрясающее и страшное признание. Враги, которые должны были ненавидеть друг друга, сидели рядом, объединённые общим горем и бессилием.
– Завтра я пойду к Рустаму Закировичу, – сказала Лида, сама удивляясь своей решимости. – Скажу ему всё.
Алия вздрогнула и посмотрела на неё с испугом и каким-то смутным уважением.
– Он не отступит. Традиция для него – всё.
– Тогда я буду знать, что сделала всё, что могла.
Они помолчали. Над озером с криком пронёсся грач.
– Я не пойду против тебя, Лида, – тихо сказала Алия, вставая. – Но я не смогу и помочь. Прости меня.
И она ушла, легко скользя по мокрым камням, оставив Лиду одну на берегу, где тонкий лёд их несчастной любви уже давно растаял, открыв чёрную, холодную глубину непреодолимых обстоятельств.
В тот же вечер Рустам Закирович, сидя в своей горнице, допрашивал сына. Разговор был жёстким, без обиняков.
– Ты виделся с ней? С русской?
– Да, – Артур не стал отпираться. Он стоял по стойке «смирно», глядя куда-то мимо отца.
– И что?
– Я сказал, что всё решено. Что между нами кончено.
– А она?
– Она не согласна.
Рустам хмыкнул, набивая трубку.
– Кондрашов сегодня был тут. Спрашивал, не приходила ли его дочь ко мне с разговорами. Сказал, что она не в себе, что война её тронула. Просил, если что, не судить строго и не позорить их семью дальше. Умный мужик. Понимает, где его место.
Артур сжал кулаки. Так вот как. Отец Лиды уже отгораживается, подыгрывает Рустаму, лишь бы не было скандала. Предаёт свою же дочь ради сиюминутного спокойствия. Или… или он и вправду верит в ту ложь, что сочинил Сергей?
– Она пойдёт до конца, ата, – тихо сказал Артур.
– До какого конца? – огрызнулся Рустам. – До позора? До срыва никаха? Она одна, а против нас – две семьи, всё село, традиции. Она сломается.
– А если нет? – вдруг встрепенулся Артур, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, которого так боялся Рустам. – Если она не сломается? Если она принесёт сюда свою правду, и все увидят, что твой железный долг построен на воровстве и подлости соседского неудачника?
Рустам Закирович побледнел. Он ударил кулаком по столу.
– Молчать! Ты говоришь как ребёнок! Долг есть долг! Юсуф спас нам жизнь! Ты женишься на его дочери, и точка! А эта… эта русская девка… – он запнулся, видя, как взгляд сына становится стеклянным и опасным. – Она найдёт себе другого. Забудет.
– Я не забуду, – сказал Артур так тихо, что Рустаму пришлось прислушаться. – И она не забудет. И мы будем жить в одном селе, ходить по одним улицам, смотреть друг на друга и помнить, как ты, ата, и подлый калека Сергей убили в нас всё живое. Поздравляю. Ты выиграл. Ты получишь мёртвого сына и несчастную невестку. Надеюсь, традиции скрасят тебе старость.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Рустам Закирович остался сидеть один в наступающих сумерках. Трубка потухла у него в руках. Впервые за много лет в его душе, защищённой броней традиций и непреклонной воли, появилась трещина. Маленькая, но ледяная. А завтра, как он знал, к этой трещине придут с молотом правды.
***
Утро перед свадьбой было холодным и ясным. На траве лежал иней, хрустевший под ногами, как тонкое стекло. Лида надела своё единственное хорошее платье — тёмно-синее, с белым воротничком, которое берегла для особых случаев. Таким случаем была похоронка на Артура, которая так и не пришла, и вот теперь — похороны их любви. Она аккуратно заплела волосы, надела мамины скромные серьги-гвоздики. Она шла не как просительница, а как сторона, требующая справедливости. Сердце колотилось, но руки не дрожали.
Дом Рустама Закиева стоял чуть в стороне, самый крепкий и ухоженный в селе. На резном крыльце висели ковры для завтрашнего праздника, во дворе хлопотали родственницы, готовя котлы для плова. Увидев Лиду, они замолчали, уставившись на неё с нескрываемым любопытством и неодобрением.
– Рустама-ага дома? – спросила Лида, и голос её прозвучал твёрдо, звонко.
– Дома, – ответила одна из женщин, пожилая тётка с острым взглядом. – Но он не для разговоров сейчас.
– Для этого разговора — найдёт время, – парировала Лида и, не дожидаясь приглашения, шагнула в сени, а оттуда — в горницу.
Рустам Закирович сидел за столом, разбирая какие-то бумаги. Увидев её, он не удивился, будто ждал. Его лицо было непроницаемой маской из морщин и твёрдой воли.
– Лидия. Входи. Садись.
Она села на краешек стула напротив, положила руки на колени, сплетя пальцы.
– Я пришла поговорить с вами, Рустам Закирович. Не как девчонка, а как женщина, у которой отняли четыре года жизни и всё счастье.
– Говори, – кивнул он, отложив бумаги. В его глазах читалась готовность отразить любую атаку.
И она начала. Без истерик, без обвинений, просто констатируя факты, как на суде. Рассказала о письмах, которые шли до осени сорок третьего. О внезапном молчании. О своей надежде. О том, как встретила Артура в поле и как мать удержала её. О ночном разговоре у вяза, где он признался в полученной лжи. О соседе Сергее, который, движимый обидой и злобой, перехватил письма и сочинил ответ от имени её отца. О том, что ездила в райцентр, нашла однополчанина Артура, Николая, который подтвердил: письма были, Артур писал их до последнего.
– Ваш сын женится не по любви, а из чувства долга перед вами и перед Юсуповыми, – закончила она, глядя Рустаму прямо в глаза. – Но этот долг построен на песке чужой подлости. На воровстве. На лжи. И вы, зная это или догадываясь, всё равно толкаете его в этот брак. Вы ломаете ему жизнь. И мою. И, может быть, жизнь Алии, которая тоже ни в чём не виновата.
Рустам слушал молча. Его лицо не дрогнуло. Когда она закончила, он медленно налил себе чаю из потрёпанного медного чайника, отпил глоток.
– Ты всё сказала?
– Да.
– Хорошо. Теперь слушай меня. – Он поставил пиалу с лёгким стуком. – Всё, что ты рассказала, — это твоя правда. Правда обиженной девушки. У меня есть своя правда. Правда отца, главы рода, человека, давшего слово.
Он откинулся на спинку стула.
– Да, возможно, письма были. Возможно, этот никчёмный Сергей что-то там натворил. Но что это меняет? Разве от этого мой долг перед Юсуфом становится меньше? Он спас нас от голодной смерти, когда наш дом сгорел. Рисковал собой, когда в сорок втором году за нас заступился. Его слово и моё — скрепили наши семьи. Артур знал об этом ещё до войны. Он должен был жениться на Алие. Твоя любовь… – он махнул рукой, – это было мимолётное чувство молодости. Война его стёрла. Если бы он действительно тебя так любил, никакие письма не помешали бы ему найти тебя сразу по возвращении. Но он не искал. Он принял мою волю. Значит, его долг для него важнее.
Лида чувствовала, как её хладнокровие тает под напором этой железной, бесчеловечной логики.
– Он не искал, потому что думал, что я его предала! Его обманули! Вы слышите? Обманули!
– А в жизни разве не бывает обмана? – спокойно парировал Рустам. – Война — сплошной обман. Он солдат. Он должен был быть готов ко всему. К тому, что любимая выйдет замуж. К тому, что она погибнет. Он выжил. У него есть долг перед родом. И он его исполняет. Это и есть взрослая жизнь, Лидия. Не сказки про любовь до гроба.
– Так вы признаёте, что знали про ложь? – в голосе Лиды прозвучала ледяная горечь. – И всё равно давите на него?
– Я знаю, что мой сын вернулся с войны живым и что у него есть обязательства, – уклончиво ответил Рустам. – Всё остальное — несущественно. Завтра будет никах. Послезавтра они уедут к родне Юсуфа в соседний район. Жизнь пойдёт своим чередом. И тебе советую забыть. Найти себе хорошего человека. Русского. Твоего круга.
Это было окончательным, бесповоротным приговором. Стены традиций, о которые она билась, даже не дрогнули. Они просто поглотили её слова, как болото. Лида медленно поднялась. В глазах у неё не было слёз, только пустота и понимание полного поражения.
– Теперь я вижу, из какого железа выкована ваша честь, Рустам Закирович. Я жалею вас. Потому что вы обрекаете своего сына на вечную внутреннюю смерть. И однажды он вас за это возненавидит. И вы будете знать, что это — ваша вина.
Она повернулась и вышла. Спиной чувствовала его тяжёлый, пристальный взгляд. На крыльце женщины всё так же молча смотрели на неё, но теперь в их взглядах читалась не только неприязнь, но и капля непонятного, испуганного уважения. Она посмела. Она сказала. Даже проиграв, она не сломалась.
Пока Лида говорила с Рустамом, в другой части села зрело своё чёрное дело. Сергей Михеев, не спавший всю ночь, травимый страхом и злобой, решил, что надо действовать. Если Лида так активна, значит, может дойти и до милиции. С его слов, конечно, ничего не возьмут, но осадок останется. А тут ещё Рустам, которому он, по глупости, наболтал лишнего… Нет, нужно было напугать их всех так, чтобы от греха подальше заткнулись. И он знал как.
Он дождался, когда Василий Кондрашов уедет в поле, а Анна Ивановна уйдёт на колодец. Дом оставался пустым. Под покровом обеденной тишины Сергей, ловко орудуя костылём, подобрался к задней стенке сарая, где хранились сено и немудрёный инвентарь. Из кармана он вытащил бутылку с самодельной зажигательной смесью — бензин, керосин, тряпка. Этому его научили на фронте. Поджёг фитиль, швырнул бутылку в открытую дверь сарая, где стояла корова — главная кормилица Кондрашовых. Бутылка разбилась с тупым стуком, и через секунду вспыхнуло яркое, жадное пламя, сразу перекинувшееся на сухое сено.
Сергей, довольный, поплёлся прочь, оглядываясь на нарастающий огонь. Он не хотел убивать корову — просто напугать, нанести ущерб. Но ветер был не на его стороне. Искры полетели на соломенную крышу самого дома…
В это время Алия сидела в своей комнате, и перед ней стояла её мать, Зайтуна-апа. Женщина смотрела на дочь не с упрёком, а с глубокой, бездонной печалью.
– Дочь моя, твоё лицо — как у мертвеца. Сердце моё чувствует твою боль. Ты не хочешь этого брака.
– Нет, анай, не хочу, – тихо призналась Алия, впервые проговорив это вслух. – Он любит другую. Он женится на мне из долга. Я буду ему вечной напоминанием о том, что он потерял. Это будет ад.
Зайтуна-апа закрыла глаза, словно принимая тяжёлое решение.
– Я говорила с твоим отцом. Он сказал, что слово дано и назад взять нельзя. Что позор будет на весь род. Что Рустам-ага никогда этого не простит.
– Я знаю, – прошептала Алия.
– Но есть один путь, – медленно сказала мать. – Ты не можешь отказать отцу. Но ты можешь… не выйти замуж. Совсем.
Алия с удивлением посмотрела на неё.
– Как?
– Болезнь. Не твоя. Моя. – В глазах Зайтуны блеснула странная, жертвенная решимость. – У меня «случится» удар. Паралич. Мне будет нужна постоянная помощь, уход. Дочь не может оставить больную мать ради замужества. Это… это тоже традиция. Священный долг дочери. Даже твой отец и Рустам не смогут против этого спорить. Ты останешься в девках, но с чистой совестью и без греха лживого брака. А он… он будет свободен.
Алия ахнула. Это было немыслимо. Мать готова была взять на себя позор мнимой болезни, стать причиной срыва свадьбы, навлечь на себя гнев двух семей, чтобы спасти её от несчастливой судьбы.
– Анай, нет! Я не позволю! Это же…
– Это лучше, чем видеть, как душа моей дочери умирает каждый день, – перебила её Зайтуна твёрдо. – Я уже стара. Мне не страшно. Решай. Сейчас. Потом будет поздно.
В этот момент с улицы донёсся отчаянный, тревожный крик, перекрывший все другие звуки: «Пожар-р-р! У Кондрашовых гори-и-ит!»
Алия вскочила и подбежала к окну. Со стороны дома Лиды в небо поднимался густой, чёрный столб дыма, уже оранжевый от пламени. Сердце её упало. В ту же секунду она увидела, как мимо их дома, сломя голову, бежит Артур. Его лицо было искажено ужасом. Он мчался не к своему дому, не к невесте, а туда, где была опасность для той, которую он любил.
В этот миг Алия приняла решение. Она обернулась к матери.
– Иди, анай. Делай, что должна. А я… я пойду помогать тушить пожар. Как и подобает соседке.
Она накинула платок и выбежала на улицу, навстречу дыму, крикам и своей новой, страшной и освобождающей судьбе.
***
Пламя пожирало сарай с жадным, трескучим рёвом. Соломенная крыша дома уже тлела, выпуская в холодное майское небо густые, удушливые клубы чёрного дыма. На улице собралась толпа, слышались крики: «Воды! Тащите вёдра из колодца!», «Крышу рубите, отсекайте!». Но страх перед бушующим огнём и ветер, раздувавший искры, парализовали людей. Они метались, как муравьи, понимая, что спасти деревянную избу уже невозможно.
В этот хаос ворвался Артур. Он мчался, сбрасывая на ходу шинель, его лицо, искажённое животным ужасом, было бледным под копотью, уже начинавшей падать с неба.
– Лида! – его крик перекрыл гул огня. – Лидия! Где она?!
– Не видали! – крикнул кто-то из толпы. – Мать её на колодце была, а отец в поле! Может, она в избе?!
Без секунды раздумий Артур рванул с места. Кто-то попытался схватить его за руку: «Куда ты, с ума сошёл, там уже всё пылает!». Он вырвался, как одержимый, и исчез в чёрном провале горящих сеней.
Лида действительно была внутри. Вернувшись от Рустама, она легла на кровать в горнице, уткнувшись лицом в подушку, желая только одного – провалиться в небытие, чтобы не чувствовать боли поражения. Глухой гул, треск и запах гари дошли до неё не сразу. Когда она вскочила и выбежала в сени, путь к выходу был уже отрезан стеной огня, пожиравшего прихожую и стену. Дым, едкий и плотный, заполнял лёгкие. Она отчаянно закашлялась, отступая обратно в горницу. Единственным путём к спасению оставалось маленькое оконце в задней стене, но оно было забрано частыми железными прутьями – наследие военного времени, когда боялись мародёров.
Она метнулась к нему, тряся холодные прутья, но они не поддавались. Отчаяние охватило её. Она кричала, но её голос тонул в грохоте рушащихся балок и рёве пламени. Жар становился невыносимым. Вдруг сквозь дымовый мрак в проёме двери возникла высокая, согбенная фигура.
– Лида!
Это был он. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, искали её в дыму. Увидев, он ринулся через горящий порог, схватил её за руку.
– Окно! – крикнула она, давясь кашлем.
Он кинул взгляд на решётку, оценил её одним взглядом солдата, прошедшего штурмовиком. Схватил тяжёлый чугунный утюг, валявшийся в углу.
– Отойди! Закрой лицо!
Она прижалась к стене, прикрыв голову руками. Артур изо всех сил ударил утюгом по старым, проржавевшим креплениям решётки. Один заклёпанный угол поддался, потом другой. Дым становился гуще, пламя уже лизало потолок, с него сыпались горящие щепки. Третий удар. Четвёртый. С грохотом и звоном решётка отвалилась внутрь, увлекая за собой раму.
– Давай! – он подхватил её под руки, почти выкинул за окно во внутренний дворик, где уже не было огня, а затем, оттолкнувшись, вывалился сам.
Они рухнули в мокрую от выплеснутой кем-то воды грязь, давясь чистым, холодным воздухом. Артур, не выпуская её из рук, отполз подальше от стены, с которой уже падали горящие брёвна. Его рукав тлел, он сбил огонь горстью грязи. Лида, вся в саже и с разодранным о платье, смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря, что жива. Не веря, что он здесь.
– Ты… ты горел… – хрипло прошептала она, видя его опалённые волосы и красные полосы ожогов на шее.
Он не ответил. Он просто сжал её в объятиях, прижал к себе так сильно, что кости затрещали. Его тело дрожало — не от страха, а от адского напряжения и выплеснувшейся наружу эмоции, которую он так долго держал взаперти. В его объятиях не было нежности — была дикая, первобытная ярость против смерти, которая едва не забрала её. И в этой ярости было больше правды, чем во всех его словах о долге и традициях.
Эту сцену — как Артур Закиев выносил из огня дочь Кондрашовых — видели десятки людей. Сначала шок, потом гул восхищения и ужаса прокатился по толпе. А потом взгляды, как по команде, устремились на другого человека, стоявшего на обочине. На Рустама Закировича. Он прибежал одним из первых, увидел, как его сын бросился в ад, и застыл как вкопанный. Теперь он смотрел, как его сын, нарушив все приличия, при всех держит в объятиях русскую девушку, а его собственный дом, дом Юсуповых, где готовились к завтрашнему торжеству, стоял нетронутый и чужой на фоне этого апокалипсиса.
И в этот самый момент, когда внимание всех было приковано к объятию на пепелище, раздался тонкий, но чёткий женский голос. Голос Алии. Она вышла вперёд, к центру, и все смолкли.
– Слушайте все! – сказала она громко, и в её голосе не было ни страха, ни стыда, только странное, ледяное спокойствие. – Я, Алия Юсупова, объявляю, что завтрашнего никаха не будет. Свадьбы не будет.
Ропот прокатился по толпе. Её отец, Юсуф-ага, побледнел и шагнул к ней: «Дочь, что ты несешь! Войди в разум!».
– Я в разуме, ата, – парировала Алия, глядя на него, но её слова были обращены ко всем. – Я не могу выйти замуж за человека, который любит другую. И который только что доказал это всем вам, бросившись в огонь за своей настоящей любовью. Я не буду платой за долг. Я не буду причиной чужого несчастья. А моя мать, – она указала на Зайтуну, которая стояла рядом, опираясь на палку и печально смотря в землю, – моя мать тяжело больна. Ей нужен постоянный уход. Мой долг теперь — быть с ней. Ислам велит почитать родителей. Такова воля Аллаха.
Это была бомба. Давняя традиция ухода за больным родителем была несокрушима. Даже разъярённый Юсуф не мог спорить с волей Всевышнего и общественным мнением. Он замер, открыв рот, понимая, что его ловко поставили перед фактом всей деревни. Рустам, услышав это, медленно закрыл глаза. Его план, его железная воля, его нерушимый долг — всё это рассыпалось в прах за несколько минут. И рассыпалось не из-за слабости, а из-за силы — силы сыновней ярости Артура и силы дочернего жертвенного решения Алии.
И тут же, как будто сама судьба решила поставить точку в этом дне, с другой стороны пожара раздался дикий, полный ненависти крик Василия Кондрашова:
– Держи его! Держи поджигателя!
Из-за угла горящего сарая, волоча костыль и отбиваясь им, выбегал Сергей Михеев. Его поймали с поличным: он пытался скрыть за забором пустую бутылку из-под керосина. Его лицо, искажённое злобой и страхом, было хуже любого признания.
– Это он! Это он спалил! – кричал Василий, пытаясь схватить Сергея. – Я видел, как он от дома моёго убегал!
Народ, уже наэлектризованный пожаром, сценой спасения и заявлением Алии, взорвался. Злоба, накопившаяся против вечного смутьяна и калеки, выплеснулась наружу. «Суда Линча!», «Вязать его!», «В милицию!» – кричали со всех сторон. Сергея окружили, вырвали у него костыль, повалили в грязь. Он визжал, выкрикивая проклятия, признаваясь в ненависти к Кондрашовым, в письмах, во всём. Его исповедь под рёв огня и крики толпы стала страшным эпилогом ко всей этой истории лжи.
Артур, наконец разжав объятия, поднялся. Он посмотрел на горящие руины дома Лиды, на её перепачканное сажей и слезами лицо, на отца, стоявшего вдалеке с видом человека, только что потерявшего всё. Потом его взгляд упал на связанного, бьющегося в истерике Сергея и на Алию, которая тихо стояла рядом с матерью, не глядя на него.
Правда, долго томившаяся в заточении лжи и молчания, вырвалась на свободу. Она вырвалась в виде огня, в виде объятий на пепелище, в виде мужественного отказа и в виде позорного признания подлого человека. И эта правда уже никуда не денется. Её видели все. О ней будут говорить. Она изменит всё.
Лида подняла на него глаза.
– Что теперь? – прошептала она.
– Теперь, – сказал Артур хрипло, глядя на своего отца, который медленно, будто старея на глазах, стал поворачиваться и уходить прочь, – теперь начинается настоящая война. За нас. И я, кажется, наконец-то понял, на чьей я стороне.
Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. И она взяла её. Не как спасённая спасителя, а как союзник. Пожар отнял дом. Но он же очистил землю. Теперь на этой земле, среди пепла и развалин, можно было попытаться построить что-то новое. Или понять, что строить уже нечего, и просто идти дальше — каждый своей дорогой, неся в сердце шрамы этого огня.
***
Пожар добил избу Кондрашовых к утру. Остались лишь обугленный остов печи, груда чёрных, дымящихся балок и вездесущий пепел, пахнущий горелым деревом и тоской. Село, потрясённое вчерашним днём, просыпалось медленно, разговаривало шёпотом. На площади у сельсовета милиция грузила в полуторку связанного Сергея Михеева. Он бормотал что-то невнятное, уставившись в пустоту; его злоба наконец выгорела дотла, оставив лишь жалкое, пустое существо. Суд будет скорым и суровым — «за умышленный поджог в послевоенное время». Но даже это наказание не вернёт корову, не вернёт дом.
Лида с родителями ночевала у дальних родственников на краю села. Утром она пришла на пепелище. Стояла и смотрела, как ветер играет серой золой, поднимая её и снова роняя на землю. Здесь сгорели не только стены, но и её девичьи мечты, письма, прошлое. Странно, но пустота внутри была теперь не болезненной, а какой-то… чистой. Как выжженное поле под паром.
Рядом раздался скрип грабель. Это работал Артур. Он, вместе с двумя парнями из села, молча разбирал завалы, отгребая угли, пытаясь найти что-то уцелевшее. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, а на виске и руках краснели свежие бинты — память о вчерашнем пожаре. Увидев Лиду, он остановился, опёрся на черенок.
– Доброе утро.
– Доброе. Спасибо, что помогаешь.
– Мне не за что прощения просить, – он отвёл взгляд. – Только делать.
Они стояли друг против друга среди развалин. Теперь между ними не было ни лжи, ни долга, ни чужих решений. Была лишь голая, обугленная правда и невероятно сложное будущее.
– Что будешь делать? – спросила она.
– Сначала — закончу здесь. Потом поговорю с отцом. Окончательно.
– А потом?
– Потом, – он взглянул на неё, и в его глазах не было прежней обречённости, была усталая, но твёрдая решимость, – буду спрашивать тебя. Обо всём. Каждый день. Если позволишь.
Это не было красивым признанием. Это было предложение начать всё с чистого листа, который на самом деле был покрыт шрамами и пеплом. Лида кивнула. Слов не требовалось.
Разговор Артура с Рустамом Закировичем состоялся в тот же вечер в той самой горнице, где так недавно Лида потерпела поражение. Но теперь поражённым был Рустам. Он казался постаревшим на десять лет.
– Итак, – начал Артур, не садясь. – Свадьбы нет. Долг перед Юсуфом-ага… Алия сама его расторгла, приняв на себя долг перед матерью. Это мудро и по-человечески честно. Поджигатель пойман, и все знают, что он же украл нашу с Лидой переписку. Правда вышла наружу. Твои стены, ата, дали трещину.
– Ты хочешь сказать «я же тебя предупреждал»? – глухо спросил Рустам.
– Нет. Я хочу сказать, что я ухожу.
Рустам поднял на него глаза. В них мелькнул испуг.
– Куда?
– В райцентр. Меня зовут на работу в ремонтные мастерские. Инженером. Я дал согласие. И я буду жить там. С Лидой. Если она согласится.
Наступила долгая тишина. Рустам смотрел на руки, покрытые старческими пятнами.
– Значит, ты бросаешь отца. Бросаешь родную землю.
– Я не бросаю. Я выбираю жизнь. Ту, которую у нас украли. Я буду приезжать. Помогать. Но я больше не позволю тебе или кому-либо ещё решать за меня. Твои традиции, ата, они должны защищать жизнь, а не калечить её. Когда они становятся тюрьмой — это уже не традиции, а тюрьма. Я слишком много видел тюрем.
Рустам ничего не ответил. Он просто сидел, сгорбившись, и Артур впервые увидел в нём не железного патриарха, а старого, уставшего, напуганного человека, который всю жизнь строил крепость и вдруг обнаружил, что за стенами не осталось ничего живого.
– Я её не приму, – тихо сказал Рустам. – Русскую невестку в этом доме не будет.
– Это твой выбор, – спокойно сказал Артур. – Я его уважаю. Но это и мой выбор — быть с ней. И я буду его защищать. От всего. Включая тебя.
Он поклонился по-сыновьи, развернулся и вышел. Дверь закрылась не со стуком, а с тихим щелчком. Окончательно.
Алия и её мать, Зайтуна-апа, стали объектом сложных, но в целом уважительных пересудов. История о том, как дочь пожертвовала замужеством ради больной матери, трогала даже самые чёрствые сердца. Легенда о «внезапном ударе» Зайтуны укрепилась — женщина теперь редко выходила из дома, опираясь на палку, и говорила тише. Но по вечерам, оставаясь наедине с дочерью, она брала её за руку и спрашивала: «Не жалеешь?» Алия качала головой. «Нет, анай. Я дышу. Впервые за долгое время — дышу свободно». Она начала помогать в школе — учить детей татарской грамоте. В её глазах появился новый, спокойный свет. Она не нашла любви, но обрела уважение и, что важнее, самоуважение.
Решение о том, что будет дальше, пришло к Лиде неделю спустя. Артур уехал в райцентр устраиваться на работу и искать жильё. Село, переварив скандал, постепенно возвращалось к привычной жизни, но теперь смотрело на Лиду по-другому — не как на жертву или грешницу, а как на человека, прошедшего через огонь и оставшегося стоять.
К ней на пепелище пришла Алия. Они снова стояли друг напротив друга, но теперь без озера между ними, только чёрная земля.
– Я уезжаю, – сказала Лида. – В город. С ним.
– Я знала, – кивнула Алия. – Вы правильно сделаете. Здесь… здесь вам всегда будут напоминать. И вам, и ему.
– А ты?
– Я остаюсь. Здесь моя мать. Здесь моя новая работа. И здесь… мне не на что больше обижаться. Я сделала свой выбор с открытыми глазами.
Она достала из складок платья ту самую потрёпанную фотографию — Артура и Лиды у берёзы.
– Это вам. Он выронил её из книги, когда вещи собирал. Она должна быть у вас.
Лида взяла карточку. Края её были обгоревшими — она пролежала в горящем доме и чудом уцелела. Как и их чувство.
– Спасибо, – прошептала Лида.
– Не благодарите. Просто… будьте счастливы. Хотя бы попробуйте. Хотя бы за двоих.
Они не обнялись. Они просто чуть склонили головы друг перед другом — жест глубокого уважения и прощания двух женщин, которых судьба сделала соперницами, а жизнь — союзницами в борьбе за право быть собой.
Отъезд был тихим. Ранним утром, на той же разбитой станции. Лида, с одним чемоданом, сшитым из старой ткани, и родителями. Мать плакала, отец, мрачный, жал ей руку: «Написал там, в милиции, знакомому. Прикроет, если что». Они грузились в тот же пыхтящий состав. И тут, по дороге к станции, показалась одинокая, медленная фигура. Рустам Закирович. Он остановился в десятке шаров, не подходя ближе. Его лицо было каменным. Он смотрел на сына. Артур, увидев его, отпустил руку Лиды и сделал несколько шагов навстречу. Они молча смотрели друг на друга через расстояние, ставшее теперь пропастью. Потом Рустам медленно, очень медленно кивнул. Всего один раз. Это не было благословением. Это было признание. Признание силы сына, признание его выбора, признание того, что битва проиграна. Артур в ответ тоже кивнул. Затем развернулся, взял Лиду за руку и помог ей подняться в вагон.
Поезд тронулся. Озёрное, с его озером, берёзой, пепелищем и новыми, тихими историями, поплыло за окном, уменьшаясь. Лида прижалась лбом к холодному стеклу. В груди было не бурлящее счастье, а глубокая, усталая тишина. Они выиграли своё право быть вместе. Но цена этой победы — сгоревший дом, расколотая семья Артура, искалеченные судьбы вокруг — навсегда останется шрамом на их сердцах.
Артур обнял её за плечи.
– Страшно? – спросил он.
– Да, – честно ответила она. – А тебе?
– Нет, – сказал он, глядя вперёд, на расчищаемые пути. – Потому что впервые за много лет я еду не на войну. Я еду домой. Где бы он ни был.
Поезд набирал скорость, увозя их от прошлого. Впереди была не сказка, а трудная, серая, послевоенная жизнь с её бытом, проблемами, воспоминаниями. Но это будет их жизнь. Не украденная. Не данная в долг. Выстраданная и завоёванная. А на обгоревшей фотографии в кармане Лиды молодые, беззаботные лица улыбались солнцу далёкого июля 1941-го, напоминая, что тонкий лёд памяти иногда тает, обнажая не бездну, а новую, твердую землю, на которой — с болью, с трудом — всё же можно строить.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: