Холодный ноябрьский ветер гулял по пустынной деревенской улице, забираясь под поношенный платок Анны. Она шла от колодца, стараясь удержать тяжёлые вёдра, не расплескать драгоценную воду. Руки немели от тяжести, но Анна почти не чувствовала боли — она привыкла. Привыкла за эти четыре месяца войны, которая казалась бесконечной, как зимняя ночь. Она ещё не знала, что ведёт воду для обычного утра, которое станет последним утром её прежней жизни.
Холодный ноябрьский ветер гулял по пустынной деревенской улице, забираясь под поношенный платок Анны и цепляясь за полы старого драпового пальто, доставшегося ещё от матери. Она шла от колодца, стараясь удержать тяжёлые ведра на коромысле, не расплескать драгоценную воду. Руки, покрытые красными от холода трещинами, немели от тяжести, но Анна почти не чувствовала боли — она привыкла. Привыкла за эти четыре месяца войны, которая казалась бесконечной, как зимняя ночь.
Вихревка затихла, притаилась. Мужчины почти все ушли на фронт, остались старики, женщины да дети. Анне было двадцать девять, но походка стала тяжелой, старческой, а в глазах поселилась усталость, которой не должно быть в её годы. Она думала о письме от Николая, последнем, которое получила месяц назад. Он писал, что их часть перебрасывают под Москву, что воюют они отчаянно, но верят в скорую победу. «Береги себя, Аннушка, береги ребятишек. Вернусь — всё будет у нас хорошо», — строчки мелькали перед глазами, написанные его уверенным, размашистым почерком. Она молилась каждый день и ночь, цеплялась за эти слова как за спасательный круг.
Дом их, небольшой, бревенчатый, стоял в конце деревни, у самого леса. Из трубы вился тонкий дымок — Анна с утра затопила печь, чтобы дети не мёрзли. Старшей, Вере, было семь, маленькому Петру — всего три годика. Он с осени кашлял, слабенький, и страх за него сжимал Анне сердце тугим холодным узлом.
Поставив ведра в сенях, она сбросила платок, стряхнула с валенок снег и вошла в избу. Тепло встретило её запахом печёной картошки и сушёной мяты. Вера, серьёзная не по годам, сидела на лавке, качая на коленях брата, который дремал, прижавшись к сестре.
— Мама, а ты холодная вся, — тихо сказала девочка.
— Ничего, согреюсь. Пётр как?
— Кашлял мало. Я ему чаю с малиной дала, из твоего запаса.
Анна кивнула, подошла к печи, потёрла застывшие руки. Вдруг за стеной раздался голос соседки, Агафьи Петровны:
— Анна! Аннушка! Ты дома?
Голос был странный, прерывистый, не как всегда. Сердце Анны ёкнуло, упало куда-то в пустоту. Она метнулась к двери, распахнула её. На пороге стояла Агафья Петровна, а за её спиной — молодой парень в ушанке и шинели, с сумкой через плечо. Лицо у парня было очень бледное, напряжённое. В руках он держал сложенный вчетверо лист бумаги.
Время остановилось. Анна увидела этот лист — сероватую, грубую бумагу — и весь мир сузился до него. Звуки исчезли. Она не слышала, как заплакал в избе Пётр, как зашептала что-то Агафья Петровна. Она видела только этот треугольник, которого ждала и боялась каждый день, каждую ночь.
— Товарищ Козлова? — глухо спросил парень.
Анна не могла говорить. Она кивнула, движения скованными, деревянными.
— Мне приказано вручить вам… — он протянул бумагу.
Она взяла её. Пальцы не слушались, были ватными. Бумага оказалась холодной, неживой. Не треугольник письма, а конверт. Официальный. Сверху размашисто было выведено чернилами: «Козловой Анне Васильевне».
— Николай… — выдохнула она, не вопросом, а констатацией. Уже всё поняла.
— Ваш муж, красноармеец Козлов Николай Иванович, пал смертью храбрых в боях за город Москву двадцать второго октября 1941 года. Проявил геройство и… — парень говорил заученные, казённые слова, но Анна их не слышала.
Она развернула бумагу. «Похоронка» — это слово пролетело в голове, чужое, страшное. Текст прыгал перед глазами: «…погиб… похоронен с воинскими почестями… вечная память герою…» Подпись, печать.
Вечность. Вечная память. А у неё — дети, зима, пустой амбар, картошка, которую надо копать на промёрзлом огороде. Николай. Его смех, тёплые руки, которые обнимали её по утрам, его голос, певший под гармошку на праздниках. Всё. Пал смертью храбрых. Где он теперь? В промёрзлой земле под Москвой? Один?
Ноги подкосились. Анна опустилась на порог, не выпуская из рук рокового листка. Слёз не было. Был только всепоглощающий, леденящий душу вакуум, белый шум в ушах. Из этого шума постепенно проступил плач — тихий, испуганный. Она подняла голову. В дверях избы стояла Вера, прижимая к себе Петра, который всхлипывал, испуганно глядя на мать. Лицо Веры было бледным, глаза огромными, полными недетского ужаса и понимания. Она всё поняла. Семилетняя девочка всё поняла с первого взгляда на мать и на этого незнакомого мужчину в шинели.
— Мама? — прошептала Вера.
Этот шёпот пробил ледяной панцирь. Анна вдохнула, глубоко, с усилием, будто после долгого ныряния. Она поднялась, опираясь о косяк. Голова кружилась, но она выпрямила спину. Сейчас нельзя. Сейчас нельзя падать. У неё двое. Двое, которые смотрят на неё, ждут, что она скажет, что она сделает.
— Спасибо, — каким-то чужим, ровным голосом сказала она парню. — Зайдите, может, обогреетесь?
Тот потупился, смущённо мотнул головой.
— Не могу, мне ещё… ещё по адресам. Простите.
Он развернулся и быстро зашагал прочь, словно бежал от этой немой сцены горя. Агафья Петровна, всхлипывая, обняла Анну.
— Аннушка, родная, как же так… Господи, царство ему небесное…
Анна молча высвободилась из объятий. Она шагнула к детям, взяла Петра на руки, прижала к себе. Он был лёгкий, как пёрышко, и горячий от начинающейся температуры.
— Всё, детки, — сказала Анна твёрдо, глядя в глаза дочери. — Папы нашего больше нет. Он герой, он за нас погиб. Но мы есть. Мы будем жить. Поняла?
Вера кивнула, сжав губы. Слёзы катились по её щекам, но она не издавала ни звука.
— Идём в дом. Будем чай пить, — Анна повернулась и вошла в избу, неся на руках сына.
Вечером, уложив детей, она наконец осталась одна. Похоронка лежала на столе, жутким пятном на выскобленной доске. Анна подошла, взяла её, села на лавку у окна. За окном выл ветер, заметая снегом следы. В печи потрескивали дрова. Она развернула бумагу и стала читать. Медленно, вникая в каждое слово. «Погиб… похоронен…» Слёзы наконец пришли. Тихо, без рыданий, они текли по её лицу, капали на колени, на бумагу, размывая чернила. Она плакала о нём, о себе, о своей сломанной жизни, о будущем, которое теперь виделось беспросветной чёрной ямой. Плакала о том, что больше никогда не услышит его шагов на пороге, не почувствует его руки на своём плече.
Потом слёзы иссякли. Анна вытерла лицо подолом фартука, аккуратно сложила похоронку и спрятала её в сундук, под стопку белья. Там же лежали его письма, завязанные лентой. Она прикоснулась к свёртку, провела пальцами по шершавой бумаге.
— Прощай, Коля, — прошептала она в темноту. — Как же я одна-то буду?
Но утром она встала, как всегда, до рассвета. Затопила печь, поставила варить похлёбку из мерзлой картошки и горсти крупы. Разбудила Веру, дала ей задание присмотреть за братом. Сама надела валенки, тулуп и вышла во двор — нужно было проверить, целы ли доски в сарае, не протекает ли крыша. Жизнь, жестокая и неумолимая, продолжалась. И ей нужно было в ней держаться. Ради этих двоих, что остались у неё от любви, от счастья, от всей её прежней жизни. Она ещё не знала, что это только первая потеря. Что впереди — долгие годы испытаний, которые будут отнимать у неё кусок за куском её сердца. Но именно в это морозное утро, глядя на розовеющее над лесом небо, Анна Козлова дала себе тихую, непоколебимую клятву: выстоять. Во что бы то ни стало.
***
Зима 1941-го впивалась в Вихревку стальными клыками. Каждое утро Анна, выходя во двор, видела на ветвях рябин хрупкие стеклянные кружева инея, а в колодце — толстый ледяной панцирь, который приходилось долго пробивать пешнёй. Но холод был не самым страшным. Самым страшным был голод.
Нормы по карточкам в селе были мизерными, а запасы, сделанные с осени, таяли на глазах. Мешок картошки из подпола, бережно отобранный на семена, пришлось пустить на еду в декабре. Зерно, оставленное на муку, кончилось к Рождеству. К февралю в доме оставалась лишь горсть овсяной крупы, банка сушёных грибов да мешочек лебеды, собранной по осени на полях.
Пётр слабел с каждым днём. Сухой, лающий кашель сменился глубоким, булькающим, с мокротой. Щёки, прежде бледные, теперь горели нездоровым румянцем, а глаза смотрели огромными, прозрачными, будто уже видели что-то нездешнее. Анна не спала ночами, сидя у его постели, обтирая его горячим отваром ромашки, прикладывая к груди тряпку, нагретую на печке. Но жар не спадал.
Однажды ночью она, в отчаянии, завернула его в свой платок и, оставив Веру одну в доме, побежала через всё село к фельдшеру Миронычу. Старик, сам измождённый и голодный, осмотрел мальчика при свете коптилки, долго слушал его грудь и спину, а потом отвел Анну в сенцы.
— Воспаление, Анна Васильевна. В лёгких. Пневмония, — прошептал он, и в его глазах была беспомощность.
— Лекарство есть? — хрипло спросила Анна, цепляясь за последнюю надежду.
— В районе должны быть. Сульфаниламиды. Но как их сюда доставить… Дороги замело, санитарная машина раз в месяц ездит, да и та не факт, что с медикаментами. Попробуйте отпаивать его, кормить чем пожирнее… — он замолчал, поняв бессмысленность своих слов. Чем кормить? Лебедой?
Анна молча взяла сына на руки и пошла обратно. Ветер бил ей в лицо колючей снежной крупой, но она не чувствовала холода. Внутри была пустота, ещё более леденящая. Она понимала: Пётр угасает не только от болезни. Он угасает от голода. Его маленькому телу не хватало сил бороться.
Дома Вера, не раздеваясь, сидела на лавке и смотрела на дверь широкими, испуганными глазами.
— Мама, он…?
— Спит, — коротко ответила Анна и уложила сына на печку, на самое тёплое место.
Она подошла к столу, взяла нож и отрезала последний кусок чёрного, липкого от лебеды хлеба. Потом раскрошила его в миску, залила кипятком, добавила щепотку соли. Получилась жидкая болтушка.
— Вера, иди ешь.
— А ты, мама?
— Я потом.
Девочка молча подошла, села и стала медленно есть, почти не жуя. Анна наблюдала за ней, и сердце сжималось от боли. Вера похудела, осунулась, в её движениях появилась какая-то старческая осторожность. Но в её глазах горел упрямый, недетский огонь. Она не плакала. Она помогала: приносила воду, колола щепки, укачивала брата, когда Анна уходила на работу — теперь она, как и все женщины, была мобилизована на лесозаготовки.
Работа в лесу была каторжной. По пояс в снегу, с пилой и топором, под непрерывным ветром, валили сосны для строительства укреплений и на дрова. Норму давали огромную, а пайка — мизерную: 400 граммов хлеба в день да жидкая баланда из пшённой крупы. Анна съедала половину хлеба, вторую половину несла домой детям. Баланду пила там же, в лесу, чтобы согреться. Силы покидали её, в глазах иногда темнело, но она держалась. Держалась на одной мысли: «Надо донести хлеб. Вера и Петя ждут».
Однажды, возвращаясь с заготовок в сумерках, она наткнулась на Агафью Петровну. Та шла с пустыми вёдрами от колодца, пошатываясь.
— Аннушка, — голос соседки был беззвучным шёпотом. — У меня Мишутка… вчера… — она не договорила, просто покачала головой, и по её морщинистым щекам поползли слёзы, тут же замерзая.
Анна поняла. У Агафьи Петровны умер внук, лет пяти. От голода и тифа.
— Земля пухом, — прошептала Анна, и это были единственные слова, которые пришли в голову.
— Как же мы, Аннушка? До весны не дотянем. Все помрём.
— Дотянем, — сквозь стиснутые зубы сказала Анна. — Дети… дети должны дотянуть.
Но её собственный ребёнок не дотягивал. Пётр перестал вставать с печи. Он лежал, тихо кашляя, и смотрел в потолок потухшими глазами. Когда Анна пыталась его кормить, он слабо отворачивался. Только пил воду, которую ему подносила Вера.
В ночь на второе марта ветер стих, и на небе вспыхнули бесчисленные острые звёзды. Мороз усилился, затрещали стены. Анна, как всегда, не спала. Она сидела на стуле у печки и шила. Перешивала своё старое ситцевое платье на Веру. Девочка росла, всё обносилось. Вдруг с печи послышался слабый звук:
— Мам…
Она бросила шитьё, подскочила. Пётр смотрел на неё. Его глаза, огромные в исхудавшем личике, казалось, светились изнутри странным, тихим светом.
— Что, сынок? Водички?
— Мам… не плачь, — прошептал он едва слышно.
Она наклонилась к нему, прижалась щекой к его горячему лбу.
— Я не плачу, Петенька. Вот весна придёт, ты поправишься, мы на речку пойдём…
— Папа… там, да? — его взгляд ушёл куда-то вдаль, поверх её головы. — Он меня ждёт?
У Анны перехватило дыхание. Комок подступил к горлу, такой огромный, что казалось, он разорвёт её изнутри.
— Нет, Петя, папа тебя ждать не будет. Ты должен здесь быть. С мамой. С Веркой.
Но мальчик уже не слушал. Он улыбнулся, и улыбка его была безмятежной, светлой.
— Ладно… я скоро…
Он закрыл глаза. Дышал редко, поверхностно. Анна села рядом, взяла его маленькую, горячую ручку в свою. Сидела так, не двигаясь, не думая. За окном медленно светало. Сначала чёрное небо стало сизым, потом посерело, и наконец в щели между ставнями прокралась первая бледная полоска рассвета.
И в этот миг, когда первый луч упал на заиндевевшее стекло, дыхание Петра оборвалось. Тихо, без судорог, без последнего вздоха. Просто прекратилось.
Анна не кричала. Она продолжала сидеть, держа его остывающую руку. Смотрела на его лицо, которое вдруг разгладилось, стало спокойным и очень далёким. Внутри неё что-то сломалось окончательно. Оторвалось и упало в бездонную черноту. Она потеряла Николая, а теперь потеряла и его сына. Частичку его. Последнюю живую связь.
В дверях показалась Вера. Она стояла, прижимая к груди заштопанного тряпичного зайца — последнюю игрушку брата. Лицо её было неподвижной маской. Она смотрела на мать, на брата, и в её глазах не было слёз. Только пустота.
— Он умер? — тихо спросила девочка.
Анна кивнула, не в силах произнести ни слова.
Вера подошла, забралась на печь рядом с телом брата, прилегла и обняла его за плечи, как делала всегда, когда он болел.
— Спи, Петька, — прошептала она. — Тебе теперь не холодно.
Хоронили Петра на третий день, в общую, неглубокую могилу на краю кладбища, где уже лежали другие дети, не пережившие эту зиму. Гробом служили сколоченные из старых досок ящики. Священника не было — его увезли ещё осенью. Читала молитвы старая, полуслепая Наталья-божья странница, которая жила на краю села. Анна стояла у могилы, держа за руку Веру. На ней не было слёз. Они, казалось, высохли навсегда. Она смотрела, как снежная земля падает на маленький ящик, и думала только об одном: как теперь сказать об этом Николаю, когда встретится с ним? Что не уберегла их сына?
Когда всё кончилось, и люди разошлись, она с Верой осталась одна у свежего холмика. Ветер снова поднялся, гоняя позёмку.
— Мама, — вдруг сказала Вера, не отпуская её руку. — Я не умру. Я обещаю.
Анна взглянула на дочь. В её глазах горел тот самый упрямый, стальной огонёк. Огонёк борьбы. И в мёрзлой, опустошённой душе Анны что-то дрогнуло. Ещё одна клятва, ещё один обет. Теперь она должна была жить ради этой девочки. Ради этого хрупкого, но несгибаемого стержня, который остался у неё.
Она обняла Веру, прижала к себе.
— Нет, не умрёшь. Мы с тобой будем жить. Переживём всё.
И они пошли домой, к холодной, пустой избе, где их ждала лишь горсть лебеды и бесконечная, всепоглощающая тишина, в которой уже не звучал детский кашель.
***
Весна 1947 года пришла в Вихревку мутными ручьями, грязью по колено и острым, щемящим запахом талой земли. Война кончилась, но её отголоски глухо бились в каждой избе: вдовьих платках, костылях на порогах, в пустых местах за обеденным столом. Анне шёл тридцать пятый год, но в глазах соседок она читала: «старая вдова». Её жизнь свелась к бесконечному круговороту: колхозная работа с рассвета дотемна, огород, забота о Вере.
Вера росла. Из худой, испуганной девочки она превращалась в стройную, замкнутую девушку с ясным, внимательным взглядом. Она окончила семь классов в соседнем селе — ходила туда пешком за шесть километров в любую погоду. После смерти Петра она почти перестала смеяться, но в учёбе находила отдушину. Особенно ей давались цифры и черчение. Учительница, эвакуированная из Ленинграда, говорила Анне: «Из вашей Веры мог бы выйти хороший инженер или архитектор, ей бы учиться дальше». Анна молчала, с грустью глядя на дочь. Учиться дальше? Где? На какие средства? Мечты о институте были для них такой же недосягаемой роскошью, как апельсин или плитка шоколада.
В ту весну в Вихревку вернулся Сергей Иванов. Он пришёл не с парадного входа войны, а тихо, в поношенной гимнастёрке без наград, с одним котелком за плечами. Ходил он прихрамывая — осколок под Сталинградом так и не вытащили. Отец его погиб в сорок втором, мать умерла от тифа в голодную зиму, так что изба Ивановых на краю деревни стояла заколоченной. Сергей поселился там, один.
Анна заметила его на колхозном собрании. Он сидел с краю на лавке, молча курил самокрутку и слушал председателя, который говорил о планах посевной. Взгляд у него был спокойный, усталый, но в уголках глаз прятались жёсткие морщинки — следы не столько возраста, сколько пережитого. Он поймал её взгляд и чуть кивнул. Она отвела глаза.
Потом их столкнула жизнь. У Анны сломался плуг, когда она пахала свой приусадебный участок. Просить помощи у обессилевших соседок-женщин не имело смысла. Со злости и отчаяния она ударила по железной рукояти кулаком, содрав кожу, и замерла, глядя на кровавые ссадины. В этот момент с тропинки послышался голос:
— Дайте-ка взглянуть.
Это был Сергей. Он молча осмотрел сломанную сцепку, покряхтел, достал из кармана ржавый разводной ключ и несколько гвоздей, которые, как оказалось, носил с собой всегда. Через полчаса плуг был в рабочем состоянии. Анна стояла рядом, сжимая в руке тряпицу, которой пыталась остановить кровь.
— Спасибо вам, — тихо сказала она.
— Не за что, — он вытер руки о брюки. — Мужиков не хватает, самим выкручиваться приходится. У вас дочь, Вера, да?
— Да.
— Растёт. Умная, видать. В кого?
— В отца, — коротко ответила Анна, и губы её дрогнули.
Сергей кивнул, понимающе.
— У меня брат младший, Мишка, тоже в отца был. Погиб под Берлином, в самом конце. — Он помолчал, глядя куда-то вдаль, потом тряхнул головой. — Ладно, пойду. У самого дел… огород надо поднимать.
После этого он стал иногда заходить. Принесёт иногда щепок для растопки, починит скрипящую дверь, поможет вскопать грядку. Разговорились мало. Чаще молча работали рядом. Анна чувствовала в нём родственную душу — человека, которого война тоже опалила, оставив внутри тихую, глухую пустоту. Она не боялась его молчания. Оно было удобным.
Вера сначала относилась к нему настороженно, почти враждебно. За столом сидела, уткнувшись в тарелку, на вопросы отвечала односложно. Но Сергей не лез с расспросами. Как-то раз он увидел на лавке её школьный учебник по геометрии, полистал.
— Это что же, ты все эти теоремы проходишь?
— Прохожу, — сухо ответила Вера.
— А чертить умеешь? Виды, разрезы?
— Умею немного.
— А вот у меня план сарая надо бы нарисовать, новый собираюсь ставить. Не поможешь?
Вера удивлённо посмотрела на него, потом кивнула.
Они просидели над этим планом весь вечер. Сергей объяснял, что и как он хочет, Вера воплощала в чёткие линии. Анна, готовя у печи, наблюдала за ними украдкой и видела, как напряжённость в позе дочери постепенно тает, сменяясь сосредоточенным интересом. Сергей оказался не просто бывшим солдатом, а столяром-краснодеревщиком до войны. Он говорил о породах дерева, о соединениях, о пропорциях — и Вера слушала, раскрыв рот. В её жизни почти не было мужского внимания, кроме строгих указаний председателя колхоза. А здесь с ней говорили как со взрослым, с человеком, чьё мнение что-то значит.
Прошло время. Осенью 1949 года Сергей пришёл не один, а с пожилым, сухощавым мужчиной в очках — дядькой Фёдором, приехавшим к нему из райцентра. За столом, над картошкой в мундире и солёными грибами, Фёдор заговорил о деле.
— Серега мне пишет, что вы, Анна Васильевна, женщина надёжная. И дочка у вас — умница. У меня к вам разговор есть.
Оказалось, Фёдор работал в конторе леспромхоза. И ему срочно требовался ответственный человек на должность учётчика на нижнем складе — считать пиломатериалы, вести журналы. Работа не пыльная, но требующая грамотности и честности. Жить можно было в бараке при складе, это в двадцати километрах от Вихревки, ближе к железной дороге.
— Зарплата небольшая, но паёк положен. И главное — для Веры перспектива. В посёлке при леспромхозе десятилетка есть. Может, потом в техникум поступит. А тут… — Фёдор выразительно посмотрел на бревенчатые стены избы, — тут ей что светит? Колхоз да замужество?
Анна сидела, сжимая в коленях руки. Перспектива. Это слово звучало как музыка. Вырваться из этого замкнутого круга нищеты и безысходности. Дать Вере шанс. Но страх нового, неизвестного, парализовал.
— Я не знаю… Учёт… Я только в колхозной ведомости цифры ставила.
— Научим, — просто сказал Сергей. — Я там же, на верхнем складе, мастером буду. Фёдор дядя устроил. Будем рядом.
Это «будем рядом» стало решающим. Через месяц они переехали. Барак оказался сырым, промозглым, с длинным коридором и множеством дверей. Но это был их угол. Вера пошла в восьмой класс новой школы. И оказалось, что учиться ей не просто легко — она жадно впитывала знания, как губка. Вечерами она делала уроки при свете керосиновой лампы, а Анна, вернувшись со склада, разбирала принесённые бумаги, сверяя цифирные записи.
Сергей стал частью их жизни. Он приходил в воскресенье, приносил иногда банку тушёнки или кусок мыла — дефицит, добытый неизвестно где. Помогал по хозяйству. С Верой они что-то чертили или он рассказывал ей о городах, которые видел на войне — не о боях, а об архитектуре, мостах, вокзалах. Анна наблюдала, как дочь постепенно оттаивает. Редкая улыбка на её лице стала для матери драгоценнее любой пайки.
Как-то вечером, провожая Сергея до крыльца, Анна задержалась в дверях. Ночь была тёплой, звёздной.
— Спасибо вам, Сергей, — сказала она, не глядя на него. — За всё. За Веру особенно. Она… она снова как человек становится.
— Она и была человеком, Анна. Просто мир её сильно прижал, — он помолчал. — И вас тоже.
Анна вздохнула.
— Иногда думаю, за что? За что мне эти испытания? Может, грешна я чем?
— Война грешна, — резко оборвал он. — И голод. И глупость людская. А вы… вы просто жили. Любили, рожали, трудились. Разве в этом грех?
Она посмотрела на него. При свете луны его лицо казалось высеченным из камня — твёрдым и печальным.
— А вы, Сергей? Не думаете — за что?
— Думал. Перестал. Потому что ответа нет. Остаётся только одно: из того, что осталось, строить дальше. Хоть что-то хорошее попробовать сделать. Хоть для кого-то.
Их взгляды встретились и замкнулись в тихом, полном понимания молчании. В этом молчании было что-то новое, зреющее медленно, как хлебное зерно под снегом.
В следующее воскресенье он пришёл не один, а с маленьким, завязанным в платок узелком. Развязал его на столе. Там лежал кусок сахара-рафинада, завернутый в синюю бумажку, и две конфеты-подушечки.
— Это Вере, — сказал он смущённо. — У неё сегодня, кажется, день рождения. Шестнадцать лет.
Анна ахнула. Она сама забыла в суете. Вера, увидев гостинец, покраснела до корней волос, глаза её заблестели не от слёз, а от неподдельной, почти детской радости.
— Спасибо, Сергей Петрович.
Он потрепал её по плечу, смущённо откашлялся.
— Не за что, учёный наш.
Вечером, когда Вера ушла к подружке хвастаться конфетами, Сергей остался. Он сидел за столом, вертя в пальцах пустой стакан. Анна мыла посуду, чувствуя, как в комнате нарастает невысказанное напряжение.
— Анна, — наконец произнёс он тихо. — Я не мастер говорить красиво. Да и некрасиво не умею. Но скажу прямо. Жить одному… тяжело. А с тобой и Верой мне… спокойно. Как будто опору под ногами чувствую. Если не против… мы могли бы… сойтись. По-честному. Я буду вам опорой. И Вере — как отец, если позволите.
Анна замерла, не оборачиваясь. По спине пробежали мурашки. Сердце заколотилось с непривычной силой. Она не ждала этого. Боялась даже думать об этом. Измена памяти о Николае? Нет. Николай остался в том, светлом прошлом, в довоенном счастье. А это — настоящее. Суровое, холодное, требующее тепла и крепкого плеча рядом. Она медленно обернулась.
— Я… я не молода, Сергей. И не весела. И ноша на мне — вдова с ребёнком.
— Я тоже не подарок. С осколком, с бессонницей. А насчёт ноши… это не ноша. Это семья. Если вы согласны.
Она посмотрела ему в глаза — честные, уставшие, ждущие. И увидела в них не страсть, не порыв, а тихую, взрослую решимость. Решимость разделить оставшуюся жизнь, трудности и, может быть, редкие радости.
— Да, — прошептала она. — Я согласна.
Они не стали пышно справлять. Расписались в сельсовете. Фёдор и ещё двое рабочих с лесосклада стали свидетелями. Отпраздновали чаем с тем самым сахаром. Вера, узнав, молча обняла сначала мать, потом Сергея. В её объятиях была сдержанная, но искренняя благодарность.
Так у Анны появился новый муж. И у Веры — отчим. Не заменивший отца, но занявший в её жизни пустовавшее место старшего друга, защитника, наставника. Они стали жить втроём в барачной комнатке, и сквозь щели в стенах по-прежнему дуло, и работа была тяжёлой, но в их маленьком мире появилась хрупкая, но настоящая опора. Казалось, после долгой, мрачной зимы судьба наконец-то даёт передышку. Анна позволила себе думать, что самые страшные потери остались позади.
Она ещё не знала, что облако репрессий, прокатившееся по стране, сделало в её новой жизни лишь маленькую паузу. И что его холодная тень уже накрыла родного брата Сергея — того самого дядьку Фёдора, который помог им устроиться. А в системе, где всё было взаимосвязано, беда одного неминуемо тянула за собой других. Особенно тех, кто был рядом. Особенно тех, кто только начал верить в возможность простого, тихого счастья.
***
1951 год встретил их жёсткой, морозной зимой. Посёлок при леспромхозе жил своей суровой жизнью: гул пилорам с шести утра до десяти вечера, запах смолы и свежей щепы, бесконечные составы с лесом, уходящие на запад. В их комнате в бараке было тесно, но уютно. Сергей смастерил второй топчан для Веры, занавеску отгородил, получилась её маленькая «комната». На столе теперь всегда лежали её чертёжные инструменты — линейки, лекала, циркуль, купленные по случаю у того же дядьки Фёдора.
Фёдор бывал у них всё реже. Сначала раз в неделю, потом раз в месяц, а к зиме и вовсе перестал приезжать. Сергей отмахивался на вопросы Анны: «Занят человек, начальство гоняет, план, лес надо давать». Но в его глазах Анна ловила тень беспокойства. Как-то раз он вернулся со склада мрачнее тучи, молча поужинал и, закуривая на крыльце, сказал:
— Фёдора сняли с должности.
— Как сняли? За что? — ахнула Анна.
— Не знаю. Формально — за перерасход горючего. Но шепчутся, что донос был. Кто-то написал, будто он в войну в оккупации был и с немцами сотрудничал.
— Но это же ложь! Он же в эвакуации был, в Казани!
— Докажи, — мрачно бросил Сергей. — Теперь разбираются. А пока — без работы, без партбилета. Жди.
Анна почувствовала знакомый, леденящий холод у самого сердца. Она слышала о таких случаях — людях, которых уносили ночью, семьях, становившихся «семьями врага народа». Но всё это казалось далёким, не имеющим к ним отношения. А теперь эта тень коснулась их самих, через Фёдора.
Через неделю пришло известие: Фёдора арестовали. За «антисоветскую пропаганду» и «связь с троцкистскими элементами». Сергей, узнав, побледнел как полотно, долго молчал, глядя в одну точку.
— Надо ехать, — наконец сказал он. — В райцентр. Узнать что-нибудь. Может, передачи принять.
— Тебя там тоже запомнят, — тихо возразила Анна. — Ты же брат ему.
— А как иначе? Бросить?
Она не нашлась что ответить. Он уехал на попутной машине. Вернулся через три дня, ещё более осунувшийся, с ввалившимися глазами.
— Ничего не известно. Этап, говорят, готовят. Куда — не говорят. Передачу не приняли. Жене его только сказали: «Ждите извещения». А она с двумя малыми…
Он сел на табурет, опустил голову на руки. Анна подошла, положила руку ему на плечо. Под пальцами она чувствовала напряжение каждой мышцы.
— Что теперь будет, Анна? — спросил он глухо. — Со мной-то? Меня же на работе уже косо смотрят. Мастером был, а теперь… будто я заразный.
— Ничего не будет, — сказала она с внезапной твёрдостью, которой не чувствовала. — Работаешь честно — и всё. Тебя не за что.
Но она ошиблась. Через две недели к ним на порог пришли двое. Один — начальник отдела кадров леспромхоза, сухопарый, с очками в железной оправе. Второй — незнакомый мужчина в штатском, но с такой прямой осанкой и пронзительным взглядом, что военное прошлое угадывалось сразу.
— Товарищ Иванов? — обратился незнакомец к Сергею. — Мы к вам с вопросами. Можно пройти?
Вера, готовившая уроки за столом, замерла с карандашом в руке. Анна инстинктивно встала между гостем и дочерью.
— Проходите, — сказал Сергей ровным, но напряжённым голосом.
Незнакомец представился: «Сотрудник органов, капитан Орлов». Он не сел, а стоя осмотрел комнату, его взгляд скользнул по чертежам Веры, по фотографии Николая в рамке на стене (Анна так и не смогла убрать её), по скромной обстановке.
— Вам известно о аресте вашего брата, Фёдора Петровича Иванова?
— Известно, — коротко кивнул Сергей.
— Поддерживали с ним связь?
— Он мне брат. Помог с работой здесь устроиться. Иногда навещал.
— Часто?
— Нет. Последний раз… месяца три назад.
— О чём беседовали?
— О жизни. О работе. Он жаловался на начальство, что план нереальный спускают, — Сергей старался говорить максимально правдиво и сухо, избегая оценок.
Капитан Орлов делал пометки в маленьком блокноте.
— А о политике не беседовали? О международном положении? О решениях партии?
— Нет. Я фронтовик, капитан. У меня политикой голова не забита. Работать надо.
— Фронтовик… — Орлов внимательно посмотрел на него. — Ранение получили? Где воевали?
— Под Сталинградом. В разведроте. Осколок в ноге.
— А брат ваш на фронте был?
— Нет. Он по брони, на лесозаготовках для фронта работал. В Казани.
— Так… — капитан закрыл блокнот. — Скажите, а вы, получая помощь от брата, чувствовали ли себя обязанным ему? Могли бы, например, скрыть от органов какую-то информацию о нём, если бы таковая у вас была?
Сергей побледнел.
— Я советский гражданин и солдат. Долг перед Родиной для меня превыше родственных связей.
— Правильно говорите, — кивнул Орлов, но в его голосе не было одобрения, была лишь холодная констатация. — На этом пока всё. Но могут возникнуть дополнительные вопросы. Не планируйте отъездов из посёлка без уведомления администрации.
Они ушли. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина.
— Мама, — прошептала Вера. — Это что, папу Сергея тоже… заберут?
— Нет, — быстро сказала Анна. — Не заберут. Не за что.
Но её собственный голос прозвучал фальшиво. Сергей стоял у окна, спиной к ним, и смотрел на уходящие в темноту фигуры.
— Не обнадёживай, Анна, — тихо сказал он. — Видал я таких «дополнительных вопросов». Плетётся паутина. Сначала Фёдор, теперь я. А за мной… — он обернулся, и его взгляд упал на Веру, — за мной потянутся и вы. Семьи не щадят.
На следующее утро на работе Сергея вызвали к директору. Разговор был коротким. Ввиду «неясности обстоятельств, связанных с родственными связями», его переводят с должности мастера верхнего склада на рядовую работу — на нижний склад, грузчиком. Без объяснения причин. Зарплата — вдвое меньше. Паёк — урезанный.
Сергей принял это молча. Вернулся домой, переоделся в старую рабочую робу.
— Ничего, — сказал он Анне, которая смотрела на него с немым ужасом. — Руки не отвалятся. Лишь бы вас не тронули.
Но туча сгущалась. По посёлку поползли шёпоты. Соседи по бараку, ещё вчера приветливо кивавшие, теперь отводили глаза или резко обрывали разговор при их появлении. Вера пришла из школы в слезах: её лучшую подругу, дочь парторга, вызвали к директору и «рекомендовали» прекратить общение с Верой Ивановой «в связи с неблагонадёжностью семьи».
Это было страшнее любого голода — эта ледяная стена отчуждения, страх, висящий в воздухе. Анна чувствовала, как старые раны в её душе, едва зарубцевавшиеся, снова вскрываются. Опять она была в опасности. Опять под ударом был её ребёнок.
Однажды вечером, когда Вера ушла в читальню (её туда ещё пускали, видимо, считая невинной жертвой обстоятельств), Сергей положил на стол перед Анной плотный конверт.
— Это что? — спросила она.
— Письмо. От Фёдора. Сумел передать через одного человека, того этапом гнали. Тот чудом дошёл, разыскал меня.
Анна содрогнулась.
— Ты его читал? Зачем ты его принёс сюда? Сжечь надо!
— Прочти, — сказал Сергей, и в его голосе была такая безысходная горечь, что Анна взяла конверт.
Письмо было написано на клочке обёрточной бумаги карандашом, неровным, торопливым почерком.
«Сережа. Если это дойдёт до тебя, знай — я жив, но ненадолго. Судили меня вчера. Десять лет без права переписки. Это значит — лесоповал. Здоровье моё, ты знаешь. Не выдержу. Вины за собой не чувствую, только глупость — болтал лишнее с не теми людьми. Одно прошу — береги семью. И самое главное: если к тебе придут с вопросами про меня, ничего не знай. Ни про мои разговоры, ни про мои сомнения. Отпирайся. Скажи, что я тебе просто брат по крови и больше ничего. И ради всего святого, уничтожь все мои старые письма, если сохранились. Ты — фронтовик, у тебя есть шанс. Не губи себя и своих из-за меня. Прости, что втянул. Крепко обнимаю. Твой брат Федя».
Анна подняла глаза на Сергея. Он сидел, уставившись в пол, и по его щеке катилась одна-единственная скупая слеза — слеза мужчины, который уже выплакал всё на войне.
— Что будем делать? — спросила она тихо.
— Что он и пишет. Молчать. Отрицать всё. И сжигать.
Он взял письмо, подошёл к печке, приоткрыл заслонку. Яркое пламя осветило его суровое лицо. Он на мгновение задержался, глядя на строки, словно прощаясь, потом бросил листок в огонь. Бумага вспыхнула и мгновенно обратилась в чёрный пепел.
— Больше его нет, — сказал Сергей, не оборачиваясь. — И я его не получал. И ты не читала. Понятно?
— Понятно, — кивнула Анна.
Но она понимала и другое: страх теперь поселился в их доме навсегда. Он прятался в скрипе половиц ночью, в стуке в дверь, в каждом взгляде незнакомца. Им предстояло жить с этим страхом, дышать им, делать вид, что ничего не происходит. Ради Веры. Ради её будущего, которое с каждым днём казалось всё более призрачным.
Через неделю Вера вернулась из школы не просто расстроенная, а разгромленная. Её работу на конкурс молодых дарований — проект беседки для парка — сняли с рассмотрения без объяснения причин. Учитель черчения, обычно благосклонный к ней, вызвал и сказал, смотря в сторону: «Тебе, Вера, надо думать о более прикладной профессии. Архитектор — это идеология. Твоим… с твоими данными этот путь закрыт».
Вера не плакала. Она закрылась в своей занавешенной части комнаты и не выходила до утра. Анна слышала, как она ворочается, сдерживая рыдания. И в этот момент Анна поняла, что новая беда, пришедшая не с войны, а из мирной, послевоенной жизни, может быть ещё страшнее. Она отнимала не жизнь, а будущее. У неё отняли мужа, сына. У Веры пытались отнять мечту. И против этого врага не было оружия. Только терпение. Только тихая, отчаянная надежда, что туча когда-нибудь пройдёт стороной.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: