Утром 24 июня 1986 года Мишель Пармантье обернулся и увидел две чёрные точки на белом склоне. Лилиан и Морис Баррар отставали. Сильно отставали. Снег начинал заметать следы, ветер усиливался, а эти двое едва переставляли ноги.
Мишель знал, что должен идти вперёд. Он отвернулся и продолжил спуск.
Больше он их не видел.
Влюбленные в горы
Лилиан и Морис Баррар познакомились так, как могли познакомиться только они, на склоне горы в Южной Америке. Она — хрупкая на вид француженка с железным характером. Он — жилистый, немногословный, из тех мужчин, что предпочитают действие разговорам. Оба были одержимы высотой.
В мире альпинизма их называли «самой высокогорной парой мира». Красивый титул, журналисты любили его повторять. За ним стояла простая правда: эти двое жили так, как большинство людей не рискнули бы даже в фантазиях.
Они были за альпийский стиль — быстрые восхождения налегке, без армии носильщиков, без кислородных баллонов, без страховочной сети цивилизации. Где другие экспедиции тащили тонны снаряжения и разбивали промежуточные лагеря неделями, Баррары просто шли. Вверх. Быстро. Вдвоём.
В 1982 году они вдвоём поднялись на Гашербрум II, а 27 июня 1984-го Лилиан стала первой женщиной на вершине Нанга-Парбат (Нанга Парбат). Весной 1985-го они штурмовали Макалу и развернулись примерно в 35 метрах, когда ветер не давал даже стоять.
Отступили. Это важно. Они умели отступать. Они знали, когда стоит сказать «стоп».
По крайней мере, так казалось.
Их общей цель была эта гора
K2. Чогори. Дикая гора. Гора-убийца.
У второй по высоте вершины мира много имён, и ни одно из них не сулит ничего хорошего. Технически K2 — это просто топографическое обозначение: «Каракорум, вершина номер два». Британские картографы в XIX веке не утруждали себя поэзией. Но альпинисты быстро поняли, что эта гора заслуживает особого отношения.
Эверест выше, но K2 опаснее.
К 1986 году про K2 долго повторяли цифру: примерно один погибший на четырёх, кто стоял на вершине.
Дело не только в высоте. K2 — это крутые склоны, где негде спрятаться от лавин. Это непредсказуемая погода, способная измениться за час. Это «бутылочное горлышко», узкий кулуар под вершиной, где альпинисты оказываются в ловушке под нависающими сераками, готовыми обрушиться в любой момент.
Баррары знали всё это. Они готовились к K2 годами.
Забытое в такси
Июнь 1986 года. Пакистан. Проблема случилась ещё «внизу», в городе. Лиллиан и Морис приземлились и взяли такси до гостиницы. Обычное начало экспедиции: суета, жара, чужие запахи, чужой язык. Несколько часов в дороге. Разговоры о предстоящем восхождении.
В гостинице Морис полез в сумку за документами. Паспортов не было. Билетов не было. Денег, всего бюджета экспедиции, не было тоже.
Они оставили всё в такси.
Позже, когда документы удалось вернуть (таксист оказался честным человеком), они посмеялись над собой. Нервы, волнение, бывает. Главное — всё обошлось.
Но есть люди, которые забывают зонтик. А есть те, кто забывает деньги на экспедицию всей жизни. Возможно, это ничего не значит. А возможно, это говорит о людях, которые настолько сосредоточены на цели, что всё остальное — документы, деньги, осторожность — просто выпадает из фокуса.
Через три недели эта особенность их погубит.
Команда
В базовом лагере K2 собралась пёстрая компания. Сезон 1986 года обещал быть насыщенным: несколько экспедиций из разных стран готовились штурмовать вершину.
Баррары объединились с двумя альпинистами.
Ванда Руткевич, полька, уже была легендой. Первая полячка на Эвересте. Жёсткая, целеустремлённая, с репутацией человека, который не сдаётся никогда.
Мишель Парментье, француз, был моложе и менее известен. Но он был силён, опытен и, что немаловажно, трезво оценивал риски. В команде, где остальные трое были одержимы вершиной, Мишель оставался голосом осторожности.
Впрочем, голос осторожности редко бывает громким на 8000 метров.
Среди других экспедиций выделялась британская группа, которую возглавлял Алан Роуз. Этот человек вскоре станет первым британцем на вершине K2, а потом погибнет на спуске, как и многие другие в тот проклятый сезон.
Но пока все были живы. Пока все строили планы. Пока все было хорошо.
Вверх
18 июня 1986 года четвёрка начала восхождение.
Они выбрали классический маршрут — ребро Абруцци. Технически сложный, но хорошо изученный путь, который проложил ещё итальянский принц в начале XX века. Проблема была в том, что Баррары и их команда шли первыми в сезоне.
Первыми — значит по целине. Никаких протоптанных ориентиров. Никаких закреплённых верёвок. Никаких промежуточных лагерей, оставленных предыдущими группами. Они сами прокладывали путь, по которому пойдут другие.
Это тяжелее. Это медленнее. Это опаснее. Но Баррары привыкли полагаться только на себя.
Шли они мучительно медленно: ночёвки проходили ступенями — 6300, 7100, 7700, 7900, 8300 метров. К четвёртому дню они достигли 7900 метров. До вершины оставалось немного. Но погода начала портиться. Ветер усилился. Температура упала ещё ниже. Обе женщины, Лиллиан и Ванда, заметно сдали. Морис, всегда казавшийся несокрушимым, выглядел измотанным. Только Мишель ещё держался более или менее уверенно.
Вечером в тесной палатке состоялся разговор. Идти дальше или отступить?
Отступить — значит потратить зря все усилия, все деньги, все месяцы подготовки. Значит вернуться домой ни с чем.
Идти — значит рисковать. Но разве не за этим они сюда пришли?
Решили идти.
300 метров до истории
22 июня. Пятый день восхождения. Они вышли затемно, в связке, и полезли вверх.
К вечеру стало ясно: до вершины они сегодня не дойдут. Остановились на 8300 метрах. Пришлось ставить палатку прямо на склоне, на крошечной площадке, вырубленной в снегу. И самое страшное: у них не было спальных мешков, ночь пришлось «переживать», а не спать.
Ночь была кошмарной.
Четыре человека в палатке, рассчитанной на двоих. Холод, от которого не спасает ничто. Ветер, рвущий ткань. И понимание, что запасы на исходе.
Мишель позже скажет, что эта ночь была худшей в его жизни. Не из-за холода, холод он мог терпеть. Из-за ощущения, что команда разваливается. Что каждый уже сам за себя. Что они больше не альпинисты на восхождении, а четверо умирающих людей, запертых в тряпичной коробке на склоне ледяного ада.
Вершина
23 июня 1986 года. Утро выдалось ясным.
После ночного кошмара это казалось почти чудом. Небо было синим, ветер стих, солнце грело, насколько солнце вообще способно греть на такой высоте. Как будто природа решила наградить их за упорство.
Они вышли из палатки и начали подъём.
Ванда шла первой. Она всегда шла первой — это было частью её характера. Примерно в 10:15 утра она ступила на вершину K2 и стала первой женщиной в истории, поднявшейся на эту гору.
Примерно через минут 30 подтянулись остальные.
Они стояли на вершине, вокруг расстилалась панорама, которую видели единицы: бесконечные пики Каракорума, уходящие к горизонту, облака где-то внизу, под ногами, и ощущение, что ты вырвался за пределы человеческого удела.
Мишель потом скажет: «Я чувствовал себя как на пляже — настолько хорошей была погода».
Они фотографировались, обнимались, плакали. Обычные человеческие реакции на необычное достижение.
Но вершина — это только половина пути. И время шло.
Золотое правило и странное решение
В альпинизме есть негласное правило, которое вбивают в голову каждому новичку: после вершины — вниз. Быстро. Без остановок. Большинство смертей в горах случается на спуске. Уставшие, обезвоженные, с притупившимся чувством опасности, альпинисты теряют бдительность. Им кажется, что худшее позади. На самом деле худшее только начинается.
K2 особенно безжалостна к тем, кто задерживается. Погода меняется за часы. Световой день короток, а каждый час на высоте — это медленная смерть.
Ванда знала это правило наизусть. Мишель знал, Баррары тоже.
Поэтому то, что произошло дальше, до сих пор остаётся загадкой.
Спуск начался хорошо. Погода держалась, видимость была отличной, и группа двигалась слаженно. К вечеру они вернулись на 8300 метров, туда, где провели предыдущую кошмарную ночь.
И здесь Баррары остановились.
Они начали разбивать лагерь. Ванда не поверила своим глазам. Женщина попыталась их уговорить идти вниз, но Морис посмотрел на неё пустым взглядом человека, который уже не вполне здесь.
— Мы устали, — сказал он. — Переночуем и пойдём утром.
Переночуем. На 8000 метров. Без еды, без воды, с истощёнными запасами кислорода в крови. Мишель тоже пытался их образумить. Говорил, что погода может испортиться, что они и так на пределе.
Баррары не слушали. Может быть, уже не могли слушать, а может, уже не способны были ясно мыслить.
Они разбили палатку. Залезли внутрь. Закрыли глаза.
Утро, которого могло не быть
24 июня. Они медленно собрали лагерь, неуклюже, как люди под водой, и начали спуск. Мишель шёл первым, вытаптывая тропу в свежем снегу. За ним шла Ванда. Баррары замыкали.
С самого начала было ясно: что-то не так.
Лиллиан и Морис двигались слишком медленно. Они сначала отставали на десять шагов. Потом на двадцать. На пятьдесят.
Ванда замедлилась, пытаясь держаться рядом с ними. Окликала, подбадривала, ждала. Но ветер крепчал, снег бил в лицо, и собственное тело всё настойчивее требовало одного: вниз, вниз, вниз.
Ванда догнала Мишеля.
Они обернулись. Далеко позади, на белом склоне, темнели две фигурки. Маленькие. Едва различимые сквозь снежную пелену примерно на высоте 7900 метров.
Ванда скажет потом: «На такой высоте я могла помочь только себе». Они отвернулись и пошли вниз.
Погода портилась стремительно.
К полудню снегопад превратился в метель. Видимость упала до нескольких метров. Ветер нёс колючую ледяную крошку, которая забивалась под очки, в щели капюшона, в каждую складку одежды.
Мишель и Ванда спускались почти вслепую, по памяти, по наитию, нащупывая ногами верную тропу под слоем свежего снега. Один неверный шаг — и срыв, лавина, трещина.
К вечеру они добрались до нижнего лагеря (около 7700 метров) — там уже стояли палатки других экспедиций. Тёплое питьё, человеческие голоса, ощущение, что тебя вытащили из пасти.
Они ждали. Час. Два. Ночь.
Баррары не пришли.
Решение Мишеля
Утро 25 июня принесло страшную ясность. Буря не утихала. Баррары где-то там, наверху, в белой мгле. Живые или уже нет — никто не знал.
Все собирались вниз. Оставаться дальше было самоубийством: запасы таяли, погода не улучшалась, а обморожения Ванды становились всё серьёзнее.
Мишель решил подождать еще.
Зачем? Он и сам не мог объяснить. Надежда? Чувство долга? Нежелание признать очевидное?
Люди из соседних лагерей оставили ему рацию и ушли вместе с Вандой. Мишель остался один. Он ждал весь день. Смотрел на тропу, уходящую вверх, в молочную муть. Прислушивался к вою ветра, пытаясь различить человеческие голоса.
Ничего.
К вечеру он понял: ждать больше нельзя. Либо он уходит сейчас, либо остаётся здесь навсегда. Мишель начал спускаться в одиночку, в метель, почти вслепую.
Он шёл по памяти, по ощущениям, по какому-то животному инстинкту, который включается, когда разум уже отказывает. Белое сверху, белое снизу, белое со всех сторон. Где небо, где склон, где пропасть — невозможно понять.
Где-то в районе 8000 метров, в белой пустоте, Пармантье понял, что теряет направление. Тогда и спасла рация: его действительно вели голосом из базового лагеря, шаг за шагом, пока он не вышел к людям.
Когда он вывалился из метели на площадку базового лагеря, у него не было сил даже упасть. Он стоял, покачиваясь, глядя на людей, которые бежали к нему.
Они выжили, а Баррары — нет.
Тела
Тело Лилиан нашли 19 июля 1986 года на южной стороне, примерно на 5300 метрах, почти на три километра ниже того места, где её видели в последний раз.
Как она туда попала? Упала? Сорвалась? Шла вниз до последнего, из последних сил, и рухнула, когда силы кончились? Никто не знает.
Тело Мориса не находили двенадцать лет. В июле 1998-го его обнаружили в районе ледника Годвин-Остин, выше базового лагеря. Гора медленно отдавала своих мертвецов, сантиметр за сантиметром выталкивая их из ледяного плена.
Оба теперь покоятся у мемориала Гилки, небольшого каменного кургана у подножия K2, где установлены таблички с именами тех, кого забрала гора. Там много имён. Слишком много.
Вопросы без ответов
Почему они остановились?
Этот вопрос задавали себе все, кто знал Берарров. Опытные альпинисты. Люди, которые десятки раз поднимались и спускались, которые знали правила как свои пять пальцев.
И всё же разбили лагерь в зоне смерти.
Гипотезы разные.
Может быть, высотная болезнь. На восьми тысячах мозг не получает достаточно кислорода, и человек начинает принимать решения, которые внизу показались бы безумными. Ему кажется, что всё в порядке. Что он просто устал. Что утром будет легче.
Может быть, самонадеянность. Они столько раз ходили по краю и ничего. Они привыкли, что край — это их дом. Что с ними не случится того, что случается с другими.
Может быть, и это самое страшное, они всё понимали. Понимали, что не смогут спуститься. Что силы кончились.
Мы никогда не узнаем.
Тот сезон на K2 стал самым смертоносным в истории горы. 13 человек погибли за несколько летних месяцев. Гора словно взбесилась. Или, может быть, люди в тот год были слишком самонадеянны. Слишком торопились. Слишком хотели войти в историю.
Берарры вошли. Лиллиан — вторая женщина на K2. Навсегда.
Они любили друг друга. В этом никто не сомневается. Они были одержимы горами. Это видели все, кто их знал.
Они умерли вместе или почти вместе, где-то на склоне, в метели.
Романтично? Возможно. Если смотреть издалека. Если не думать о том, каково это — замерзать в темноте, чувствуя, как тело перестаёт слушаться, как сознание уплывает, как жизнь вытекает по капле.
Они сделали выбор. Самая высокогорная пара мира. Навечно.